– Может быть, они волнуются.
– О чем?
– О том, что если я… если… разве не так?
– Где вы живете? – Он молчал, и она продолжила: – Машину вели не вы.
– Машину?
– Да, машину. Вы помните, кто был за рулем?
– Нет. – Тут он заорал: – Пусть кто-нибудь придет!
– Вот именно. Кто-нибудь пришел?
– А мне откуда знать?
– Вы голосовали на трассе?
– Я? Не помню. Да. Голосовал. Меня тут же подобрали.
– Вы были знакомы с шофером? Откуда вы ехали? И куда?
Ему вспомнился бас Томеу и как он, Измаил, сказал ему, дубина, ты на красный проехал!
– Мы торопимся.
– Разве мы едем не в штаб-квартиру ассоциации полиглотов?
Измаил усталым взглядом окинул койку. Зачем им знать об этом? Пока больной не отдышался, прошли долгие минуты молчания. И Юрий, и доктор Бовари сидели тихо, не решаясь сдвинуться с места. И несмотря на присутствие врачей, страх снова объял его, словно никогда не покидал, и он услышал хриплый голос Томеу, говорившего, придется тебе мне помочь.
– Да кто ты такой?
– Мать твою; Томеу, а кто же еще! И пристегнись. – Тут он заорал: – Пристегнись, тебе сказали, мать твою за ногу, препод!
– Останови машину, дай мне сойти.
– Нет. Познакомлю тебя с главной полиглотшей и отвезу домой.
– Послушай… Мне работать надо. – И, повышая голос: – Сделай милость, останови машину.
– Мы на минуточку, клянусь. Брось меня мурыжить, препод! – Он проехал на желтый сигнал светофора, как будто внешнего мира не существовало вовсе.
– Да что ты задумал? Остановись немедленно!
– За пять тысяч, давай.
– Пять тысяч чего.
– Евро. Пять тысяч евро, если поможешь мне. У меня заболела переводчица, и…
– Ты вообще о чем?
Врач, как будто пытаясь включиться в разговор, сказала с укором:
– Почему вы меня назвали «доктор Бовари»?
Измаил с трудом переключился на другой план. Поморгал. Он был в больнице, а не в машине. Из его руки торчал катетер с капельницей.
– А? – настаивала врач.
– Что вы сказали?
– Я говорю, почему вы назвали меня «доктор Бовари».
Он помолчал. Да, это была врач.
– Разве это не ваше имя?
– Нет. Меня зовут доктор Риус.
– Ух. Какое сложное имя[28]. Вы просто красавица.
Врач промолчала.
– Настоящая красавица.
– Вот и хорошо. Прекрасно.
Юрий и Бовари переглянулись. Она знаком пригласила санитара выйти из палаты, и оба они молча отправились восвояси. Пятьдесят Седьмой остался в одиночестве, глядя в пустоту, не зная, что делать, и думая: в какую передрягу я угодил? И больше ни о чем ему размышлять не хотелось: было слишком страшно. А еще он подумал: какого рожна я, болван, решил играть с полицией в такие игры?
И Кабаненок подумал: ах, если бы не случилась беда и мама Лотта была здесь, со мной, как и полагается, я бы спросил у нее, мама, почему с дубов листья падают перед началом каждой зимы, а листья каменного дуба продолжают спокойно расти на ветках? А, мама? Почему? Но мама Лотта не могла услышать этот вопрос, столь типичный для Кабаненка.
– Вы хотите, чтобы я поделился воспоминаниями, а я…
– Оставьте воспоминания в покое. Что вы больше любите: футбол, домино, ходить в кино, заниматься спортом?
– Не знаю. Мне нравится думать.
– А сейчас вы о чем думаете?
– Разные глупости.
– Какие?
– О том, как бы мне с вами переспать.
– Расскажите мне, что стоит у вас в столовой.
– Мы на кухне обедаем.
– А. – От радости, что удалось узнать что-то новое, у нее даже голос задрожал. – Вы с женой?
– Да. Наверное. Не знаю.
– А как зовут вашу жену?
После минутного колебания он ответил, Хлоя.
– Какое красивое имя. Так зовут вашу жену?
– Свежая трава. Богиня урожая.
– Как вы сказали?
– Хлоя. Деметра[29].
– Но ваша жена…
– Нет, Хлоя – это вы, дражайшая Бовари. Или Медея, дочь Ээта[30].
– Вы помните все эти имена и забыли, где живете?
Молчание. Эх, не попасть бы теперь в капкан… Как будто есть тут о чем размышлять. Тысячу лет спустя он пробормотал, не знаю. Наверное.
– Просто вы постоянно про эту… мифологию, правда?
– У меня нога болит, – перебил Измаил.
– Дня через два вам полегчает, когда воспаление спадет.
– Что-то мне не верится.
– Какая у вас квартира?
Пятьдесят Седьмой подумал, прежде чем ответить.
– Нет… Ничего.
– Что «нет»?
– Нет, просто у меня стоит перед глазами…
Наступила торжественная тишина. Даже капельница замерла в ожидании и перестала капать.
– Продолжайте, Измаил.
– Гостиная, заставленная старой мебелью, антикварной. И картины на стенах.
– В вашем доме?
– Не знаю. Не думаю. И пожилая дама.
– Какая?
– Красивая, как вы.
Вид у Пятьдесят Седьмого был ошарашенный, как будто он находился в этой комнате с красивой дамой.
Мадам Бовари решила попытать счастья:
– А что говорит эта женщина?
Осторожно. Им что-то известно. Они из полиции. Что ищут, непонятно, но что-то им известно. Плевать им с высокого дерева на мое здоровье. Эх, лучше было бы о даме и не упоминать.
– Не знаю. Она уже исчезла.
– А что она говорила?
– У этих кадров не было музыкального сопровождения.
– Вы любите кинематограф, Измаил?
