И не осталось никого полностью

Бенни на короткое мгновение задумался, где она была со своими разговорами о благородстве, когда они освистывали его из коридора и подбрасывали облитый красным скальп-парик на его рабочий стол. Правда, он ничего об этом не сказал и с удовольствием принял ее комплимент. Ее хорошее мнение о нем вполне стоило трехсот девятнадцати зеленых в месяц, хотя он хранил свой шест и не для этого.

— И вот, чтобы поддержать индейцев, — продолжала Марсия, — и чтобы эти ублюдки не победили, и чтобы помочь тебе делать то, что тебе нравится делать с твоим шестом, ты должен сказать мне, какую с тебя требуют надбавку, и я выпишу чек.

Была, конечно, и четвертая причина, а именно — улучшение ее кармы, но она предпочла не упоминать это в своем списке.

— Марсия, — покачал головой Бенни, — в этом нет необходимости.

— Я знаю, что в этом нет необходимости. Я просто хочу это сделать.

— Боюсь, что я уже от него избавился, — сказал Бенни.

Оценщик, который приехал в «Ю-стор-ит», сообщил Бенни не только рыночную стоимость тотемного шеста, но и кое-что о его происхождении. По его мнению, этот шест был сработан племенем, потомки которого все еще жили в юго-восточной Аризоне. Они в прежние времена были непревзойденными резчиками по дереву, и им принадлежат самые виртуозные и ошеломляющие образцы индейского искусства в мире, но со временем численность племени сократилась, выживать им стало труднее, и они утратили свое мастерство. Оценщик позвонил Бенни и сообщил, что отослал сделанные им в хранилище снимки членам племени в Аризоне, и вождь племени с почти стопроцентной уверенностью сказал, что шест принадлежит им.

— И таких индейцев в мире осталось человек десять, — добавил Бенни. — Может, я и преувеличиваю, но не сильно. Больше они таких вещей не делают — разучились. Что и объясняет высокую цену. Этот шест неповторим.

— А каким образом этот шест попал к Бриццу?

— Вопрос на шестьдесят тысяч долларов. Или почему он его не продал, когда ему нужны были деньги? Понятия не имею… и я понятия не имею, почему он оставил этот шест мне, а не кому-то другому. Не зная ответов на эти вопросы, я держался за него. Но теперь я не вижу иного выбора, как отдать этот шест им — ведь их в мире осталось всего ничего.

— Может, именно поэтому он тебе его оставил — знал, что ты найдешь, кому его отдать.

— Может быть, — сказал Бенни. — Но я этих индейцев предупредил — за доставку и отправку я платить не буду. Уж это вы сами, ребята.

— Ты говорил с ними?

— По телефону. Да, кстати, все собирался тебе сказать — мне нравится твоя новая стрижка.

Когда Бенни договорил, Марсия отвернулась, и ее рука поднялась, чтобы осторожно и неловко пройтись по волосам, словно пряча их от него.

— Не говори сейчас о моих волосах.

— Почему?

— Потому что это глупо. Мы говорим о других вещах.

— Тебе это не нравится? — спросил Бенни.

Марсия повернулась к противоположной стене, словно рассчитывая найти там зеркало или что-нибудь отражающее, чтобы увидеть там себя.

— Не знаю, — сказала она. — Давай не будем об этом говорить.

— Я думаю, ты здорово осовременилась.

— Осовременилась? — Она повернулась к нему. — Это что еще значит?

— Нет, я только хотел…

— Сказал какую-то гадость.

— Нет, я…

— Я понятия не имею, что ты имел в виду, — сказала она, — но похоже на гадость.

— Нет, я только сказал, что мне нравится.

— «Осовременилась», — повторила Марсия. — Никогда не говори «осовременилась», Бенни. Это неправильное слово.

Нет! НЕТ! Он хотел сказать что-нибудь хорошее! Он размышлял над другими вариантами, альтернативными фразами, но решил, что выбранное — идеально. Он повторял эти слова про себя несколько раз, чтобы голос звучал небрежно, потом выждал подходящий момент — и тем не менее дал маху! Наверно, нужно было проконсультироваться с каким-нибудь копирайтером.