Бенни и Марсия поспешили в кабинет Джо. Но пока они впустую тратили время на Амбер, Джо снова ушел.
Смиджек посмотрел на свою светлую рубашку и галстук, сквозь которые прошла пуля, и поразился красному пятну — тому, как быстро оно появилось, какая боль пронзила его… И вдруг он совсем не к месту и очень живо вспомнил, как покупал эту рубашку в магазине «Великан» в галерее «Фокс-вэлли», вспомнил музыку, звучавшую фоном, журчащий фонтан, попкорн и горячий соленый кренделек, которые тогда ел, и еще он никак не мог подавить в себе мысль: «Последнее, что я ел в жизни, — это яйцо». Потом Смиджек произнес вслух: «Ой, бля!» — и маленький желток выпал из его рта.
Он набрал 911 и понял, что не может говорить, поскольку рот все еще полон. Смиджек выплюнул яйцо на стол.
— Пожалуйста, пришлите «скорую», — сказал он и заплакал.
Том к тому времени уже пропал из виду.
Карл Гарбедиан пел. Женевьева Латко-Девайн была в этом уверена. По крайней мере, она была уверена: кто-то тут поет, а из ее кабинета на шестьдесят первом казалось, что пение доносится из-за соседней двери — да, из кабинета Карла. Пение! На самом деле это скорее напоминало какой-то речитатив, и Женевьева даже не сразу сообразила, что именно слышит, поскольку все ее мысли и внимание занимал новый проект — кофеинизированная вода. Но в какой-то момент эти трели были засечены ее радаром, и она подумала: «Неужели Карл поет?» Женевьева встала из-за стола и, выйдя в коридор, сделала несколько бесшумных шагов вдоль стены в сторону дверей Карла. Он и в самом деле пел. У него был грустный, невыразительный голос, половину слов песни он не знал и повторял снова и снова один и тот же куплет, но все же звучала песня:
Карл Гарбедиан пел! Утром он здоровался, вечером прощался, а теперь, посредине дня, — пел. Но это был не какой-то кошачий концерт, какой он мог учинить ни с того ни с сего в безумные дни его воровства таблеток у Джанин Горджанк. Нет, это было вполне обычное нормальное пение, которое прорывается из человека, когда ему хорошо, когда он забывается на работе. Вспомнив — кто-то ей говорил об этом, — что в последние несколько дней жена привозит Карла на работу и дела у них вроде бы идут на лад, Женевьева решила, что хорошее настроение Карла именно этим и объясняется. Если бы только Карл знал, в какой восторг ее привело это незамысловатое пение! Ей хотелось бы объяснить ему,
Карл и в самом деле зациклился на этой песне и пел чисто автоматически. Работа, которую ему нужно было сделать, этот новый проект, в общем-то — довольно обычная. От такой не запоешь. И хотя в последнее время они с Мэрилин сумели наладить отношения, им еще предстояло пройти долгий путь. Она по-прежнему продолжала отвечать на звонки, когда они прощались, а он по-прежнему жил в одиночестве в их загородном домике, который они вот уже несколько месяцев не могли сдать в аренду. Лекарства оказывали свое действие, тут сомнений не возникало, но жизнь его по-прежнему казалась пустой, по крайней мере, в сравнении с жизнью жены, и Карл по-прежнему недоумевал, как это можно дожить до тридцати шести лет и не знать, что делать со своей жизнью. Иными словами, он пребывал далеко не в песенном настроении. Потому что у него была кое-какая пища для размышлений — ведь Карл сидел за рабочим столом и методически и без всякого энтузиазма ломал голову над вызывающей мучительное беспокойство задачей получения нового заказа.
