— Он меня застрелил! — завопил Джим. — Застрелил!
Бенни затолкал Женевьеву в свой кабинет и пропихнул за стол.
— «…есть система эгоистическая…»
— Больно! — кричал Джим, корчась на спине. — Ой, больно!
Бенни ползком выбрался из двери, ухватил Джима за руку и потащил к себе в кабинет.
— «…порожденная не высокими чувствами, свойственными человеческой природе…»
Громоподобный голос коротышки Тома приближался. Бенни успел затащить Джима в дверь, но прежде Том выстрелил в него еще два раза — один раз в туловище, а другой — в ногу. Скелет с игрушечным пистолетом из кабинета Бенни беспомощно взирал на происходящее.
— Ой, ой! — стонал Джим. Глаза у него были широко открыты и полны страха — как у раненой собаки.
— «…и уж никак не чувствами любви или героизма…»
Бенни остановился, чтобы посмотреть внимательнее.
Это была не кровь. Это была…
— «…это система, построенная на недоверии…»
Бенни поднялся и вышел в коридор.
— Том, — спросил он, — это что — шарики от пейнтбола?
— «…на получении, а не предоставлении выгоды»[103], — заключил Том, стоя в двух футах от Бенни и прицеливаясь ему в грудь.
В этот самый момент Линн и Джо вышли из лифта и резко остановились перед кабинетом Джо, глядя вдоль коридора.
Увидев клоуна, Линн закричала:
— Что происходит? Эй, какого черта вы там делаете?
Том развернулся лицом к ним.
— Джо, — сказал он, опустив пистолет. — Я пришел пригласить вас на обед.
Но было уже слишком поздно. Энди Смиджек без рубашки с криком выскочил из-за другого угла и понесся по коридору — его огромные груди и белый, как у дельфина, живот подпрыги вали на бегу, он перепрыгнул через Джима, миновал отскочившего в сторону Бенни и со всей своей разрушительной жестокостью обрушился на маленькую фигурку Тома в нелепых одеяниях. Оба они врезались в стену, отскочили от нее, а потом жестко, почти беззвучно приземлились на ковер. Смиджек, оказавшись наверху и прижав Тома к полу слоновьим телом, принялся молотить его по бокам и голове, пока Джо и Бенни не пресекли его решимость прикончить бедолагу громадными, перепачканными краской кулаками. А потом коридор наводнили полицейские.
Мы оклемались. Или ушли в отгул. Или взяли отпуск. В течение двух или трех недель наступили нелегкие времена, когда мы противились желанию воспроизвести случившееся. У каждого имелась своя версия. Противоречивые сведения никогда не преуменьшались — они всегда только обогащали друг друга. Размеры, до которых мы раздували это происшествие, не отвечали реальности, потому что никто ведь не умер, но мы говорили о случившемся так, будто вымышленная смерть мало чем отличается от настоящей. Мы оставались после работы, чтобы обсудить это происшествие, мы брали выходные или уходили в отгулы.
Одна тетка из вспомогательной службы подала на нас в суд, обвинив в халатности. Весьма неприятное происшествие, потому что нам по-прежнему приходилось работать с ней. Она продолжала приходить к нам, чтобы взять воды или воспользоваться микроволновкой, давая нам таким образом понять — в этом нет ничего личного. Она подала в суд и на владельцев здания, а также на Тома Моту и изготовителей пейнтбольных пистолетов. Когда началась стрельба, она находилась за пределами здания, к тому же в двух кварталах от него, но с какой это стати мы брали на себя право определять степень ущерба, понесенного тем или иным человеком? Пусть это решают присяжные заседатели — такие же, как и мы, граждане. Нас допрашивали под присягой и раньше и, скорее всего, будут допрашивать и насчет этого. А у нас тем временем была возможность совершенствовать наши противоречивые истории и наше неуемное стремление возвращаться к ним.
Бутилированная вода и шиповки не могли конкурировать с проделками Тома Моты. Ничего более увлекательного не происходило с нами с премьерного показа «Клана Сопрано». А до этого вспоминались только импичмент Клинтона и лето Моники. Но все эти события не шли ни в какое сравнение с тем, что случилось с
