Она принимала душ. День был рабочий — один из тех редких дней, когда Мартин оставался у нее в течение недели. Он подошел к двери душевой кабинки.
«Эй, я ухожу, — сказал он. — Нужно заехать домой принять душ».
Он стоял за матовым стеклом.
«Ты что — меня не слышал?» — спросила она.
«Что такое?» — сказал он.
«Я тебя просила пощупать кое-что».
Он не шелохнулся.
«Что еще? Я промокну».
И тут ей в голову пришла одна мысль. Больше похожая на подозрение. Это случилось, когда он сказал: «Я промокну» — что это за реакция?
«Что там у тебя, Линн, — сказал он. — Что ты хочешь, чтобы я пощупал?»
«Не бери в голову», — сказала она.
«Нет, ты уж скажи!» — сказал он с нетерпением в голосе, призванным дать ей понять, что он горит желанием, никак не может упустить такую возможность.
«Ерунда, выкинь из головы и катись отсюда», — сказала она.
Он открыл дверь кабинки, испугав ее. Она тут же дернула дверь на себя.
«Катись отсюда! Отправляйся домой — тебе нужно принять душ».
У него в руке уже были ключи — они позвякивали, вися на его пальце.
«О’кей», — сказал он, и дальше этого его протест не пошел.
Она ненавидела себя за то разочарование, которое нахлынуло на нее, когда она услышала хлопок двери.
Следующий месяц Мартин провел в Калифорнии, где шло судебное разбирательство с его участием. Он оставлял ей послания на автоответчике, но она не отвечала, и тогда он перестал звонить. Увиделись они только через две недели после его возвращения. Жестокая перепалка должна была бы начаться еще до того, как они вошли в ресторан (поводов — масса: безответные звонки, молчание, затянувшееся на месяц, оскорбление в виде двух дополнительных недель). Но, оказавшись рядом с ним, она поняла, что больше ей ничего не хочется. Ей не хватало разговоров с ним. Боже мой — неужели она раньше не понимала, как не хватало? Говорили они всегда об одном — озверевшие судьи, некомпетентные прокуроры и юридические проблемы, которые лежали в сфере ее интересов. Дело было не в этом, а в том, как он говорил, в его манерах, неподражаемых мужских манерах — ей не хватало их. И ей, похоже, не хватало его общества. Он слушал ее рассказ о трудностях, переживаемых агентством, о том, как отвратительно она себя чувствует, сокращая людей. Ближе к вечеру они отправились к ней домой, и когда он вошел в нее, это было куда лучше. Ей пришлось приостановить это на мгновение, сказать, чтобы он не трогал вот тут, на левой груди, пусть сосредоточится на ее правой, а левую не трогает, и ему хватило ума не задать вопрос: «Это еще почему?» Он не сказал ничего.
Но за завтраком на следующее утро, в ресторанчике неподалеку от ее дома, когда они сидели за чугунным столиком на открытым воздухе под молодым весенним солнышком, Мартин удивил ее.
«У меня плохо с арифметикой. Вот умножаю два на два, и вполне может получиться пять, но я все же решил спросить. Как ты себя чувствуешь? Я имею в виду здоровье».
«С чего это ты вдруг?» — спросила она.
«С того, что в тот последний раз ты просила меня пощупать что-то. А в этот раз ты меня просила не щупать что-то. Это что, как-то связано с месячными… нарушение цикла? Или что-то еще?»
