Альгидрас досадливо взмахнул рукой, и я вспомнила первое впечатление о нем. Тогда казалось, что он молчит, потому что язык для него неродной. Вот и сейчас он запинался, вздыхал и не мог связать двух слов. Неужели настолько волновался?
– Шар каменный. А это рисунок с него. В дереве. Но в нем тоже Сила.
– Потому что его делал ты?
Он кивнул.
– Спасибо, – поблагодарила я, сжалившись над ним, поднесла подарок к шее и только тут поняла, что застежки у шнурка нет и, вероятно, его нужно завязать, но на самом себе это сделать сложно.
– Поможешь? – спросила я, затаив дыхание.
Альгидрас вскочил так резво, что едва не перевернул лавку, подхватил ее на лету, поставил на место и, обойдя стол, приблизился ко мне. Я вернула ему бусину, изо всех сил стараясь сдержать улыбку. Сердце сладко замирало, а я сама чувствовала себя глупой, влюбленной и счастливой.
Священная бусина выскользнула из его пальцев и, весело подпрыгивая, покатилась по полу. Альгидрас перехватил ее почти у самого подпечья, сдул пыль и, заново продев сквозь нее шнурок, приблизился ко мне. Я не стала никак комментировать его внезапную неловкость, хотя очень хотелось. Вместо этого встала с лавки, повернулась к нему спиной и подобрала волосы с шеи. Хванец вновь глубоко вдохнул и шумно выдохнул, отчего по коже у меня побежали мурашки, и я невольно втянула голову в плечи.
– Прости, – пробормотал он.
Костяшки его пальцев едва касались моей шеи, когда он торопливо завязывал узелок.
– Не порвется? – забеспокоилась я.
– Нет, – отозвался он шепотом. – Узел крепкий, а шнурок прочный, его лишь разрезать можно.
Я коснулась бусины, покоившейся чуть ниже ключиц. Длина шнурка не позволяла снять украшение через голову. Ну и славно. Если у кого-то будут вопросы, это оберег. И я собираюсь его носить. Даже если слова про оберег он придумал на ходу. Особенно если придумал.
Стоило мне повернуться к Альгидрасу, как он медленно шагнул назад и прошептал:
– Благовония…
– Да. Это те самые.
– Я понял.
– Что с ними не так? Ты уже во второй раз обращаешь на них внимание.
– Я замечаю их всегда. Просто не всегда говорю. – Он сморщил переносицу и потер виски.
– Так что с ними?
– Ты не знаешь, откуда они? – спросил Альгидрас и отступил еще на шаг.
– Я спрашивала у Добронеги. Она сказала, что это матери Всемилы. Мне показалось, Добронега была рада, что я ими пользуюсь.
Альгидрас прищурился, и я почти увидела, как завертелись шестеренки у него в голове.
– Пояснишь, что с ними не так?
– Пока сам не понимаю. Это странно все, – пробормотал он, потирая шею. – Этот запах меня… беспокоит. Вызывает… – Он неопределенно взмахнул рукой и, замолчав, настороженно на меня посмотрел.
– Я могу ими не пользоваться, – предложила я, понимая, что вправду готова пойти ему навстречу даже без объяснений.
– Если можно, – попросил хванец, и то, как он при этом улыбнулся, не оставило мне никаких шансов на отказ.
Я смотрела на него, и мне самой хотелось улыбаться. Сколько у нас было вот таких уютных и спокойных минут, когда не нужно было прятаться, спешить или чувствовать неловкость? Сейчас не было вчерашнего горячечного угара, когда я была не в силах отвернуться или шагнуть прочь и нестерпимо хотелось броситься в его объятия, но, странное дело, я не могла сказать, что сегодня мои чувства были слабее. Наоборот, я в ясном уме и твердой памяти отмечала, что, возможно, про него и не скажешь «невероятно красив», но с тем, что он наделен морем обаяния и у него совершенно фантастические глаза, я бы спорить не стала. А еще он казался родным, близким, знакомым, и мне вновь нестерпимо хотелось ему доверять. Вопреки здравому смыслу.
Альгидрас снова неловко улыбнулся под моим пристальным взглядом, и я вдруг поняла, что это утро почти идеальное. Совсем идеальным ему не давало стать неотступное чувство тревоги, преследовавшее меня с момента пробуждения. Я зябко поежилась и, повинуясь порыву, призналась:
– Мне тревожно очень.
Он тут же нахмурился и осторожно спросил:
– Ты чувствуешь Деву? Тебе плохо?
– Нет, – помотала я головой. – Мне не плохо больше, и я совсем ее не чувствую. Но мне просто… тревожно. Я проснулась с этим чувством. Будто что-то должно произойти. Что-то плохое.
И тут меня озарило:
– Ты же говорил, что видишь будущее! Сегодня случится что-то плохое?
Я неотрывно смотрела в глаза Альгидраса, мысленно умоляя его не врать. Только не сейчас. Он словно услышал мой призыв, потому что вдруг вытянул руки, напомнив мне этим Деву. Только в его исполнении это выглядело жестом доверия. Я коснулась его рук, попутно отметив, что обожженная ладонь уже зажила.
– Будущее нельзя видеть, – глядя мне в глаза, произнес Альгидрас. – Оно меняется каждый миг. Ты что-то делаешь или говоришь – и меняешь начертанное, о чем бы там ни твердил Алвар.
– То есть твой дар бесполезен?
Он улыбнулся и вдруг, выпустив мои руки, шагнул вперед и прижал меня к себе.
