— Ты должен вести их за собой! И не только их… Всех, кто услышит тебя… Но чтобы твое Слово было услышано, надо, чтобы прежде оно было сказано, — не сдавалась Оза.
— Я и собираюсь это сделать.
— То, что ты собираешься сказать, не поведет твоих любимых из пещеры. Напротив, швырнет их под ноги озлобленных властелинов дна.
— Ты преувеличиваешь, — усмехнулся фантаст Петров. — Нынешние политики достаточно умны, чтобы понимать, что для Слова убийственно игнорирование его существования, а репрессии к автору только усиливают действенность Слова… Теперь за Слово не сажают и не стреляют, его просто-напросто не замечают. И никакой рекламы автору…
— Это внешняя реакция… Но ты забываешь про оскорбленное самолюбие… — напомнила Оза. — Оно не будет знать покоя, пока не утолит жажду мести…
— Кто не рискует, тот не пьет шампанского, — усмехнулся фантаст Петров, — а я его уже сто лет не пил… И потом, откуда ты знаешь, что за Слово я скажу? Может, это будет как раз то, что тебе нужно… Я еще сам не знаю, как скажется… И скажется ли, вообще… а ты уже выступаешь в роли моего первого цензора.
— Я не цензор, я — сомнение… Твое сомнение.
— Я так полагаю, что не стоит делить шкуру неубитого медведя или, как говорят на востоке, считать несъеденные пельмени. Пусть что-то скажется, а там видно будет. Может, я уже и не способен сказать ничего вразумительного ни политикам, ни людям… Одни лишь малопонятные метафоры да фантазии… Хочу нормального человеческого слова, внятного всем.
— Воля твоя, — вздохнула Оза. — Я тебе не нужна. Ты вполне самостоятелен.
— Не покидай меня! — испугался фантаст Петров и встревоженно вслушался в молчащую темноту.
— Я не могу тебя покинуть, — еле слышно выдохнула Оза. — И не хочу… Прими последний совет.
— С удовольствием! — обрадовался фантаст Петров.
— Научись смотреть в зеркало… Найди пятнышко света в своих глазах и погружайся в него, освобождаясь от связей физического плана… Тогда ты сможешь увидеть меня, когда я тебе понадоблюсь. И не только меня. Это твоя тропинка в ментальный план…
— Спасибо! — воскликнул фантаст Петров. — Только я сомневаюсь, что у меня что-нибудь получится. Никакие чакры у меня не желают открываться, никакие медитации толком не получаются.
— А ты не сдавайся… — посоветовала она. — Открой глаза и посмотри в зеркало!
Фантаст Петров открыл глаза и посмотрел в темное зеркало, в котором отражался какой-то малюсенький светлый блик с улицы. Он начал впиваться в него взглядом, который все больше и больше затуманивался, и вдруг вздрогнул от яркой вспышки — в зеркале засветилось лицо Озы, которое он все это время пытался увидеть. Такое же, каким он его помнил — юное и загадочное и, в то же время, незнакомое — глубоко женское и грустное…
Всего одно мгновение, но из тех, что приравнивают к вечности. Ибо они и есть вечность.
Ослепленный фантаст Петров выполз из мрака кабинета в прихожую, освещенную светом из спальни. Оттуда доносились чуть слышные, но характерные, очень знакомые Петрову звуки. Он встрепенулся и быстро вошел в спальню.
Жена лежала на их супружеском ложе и тихо-тихо плакала, стараясь никому этим не мешать.
— Кто обидел мою лапоньку? — поцеловал он мокрую щеку.
— Неужели так и будет всю жизнь до конца? — ответила она вопросом.
— Как так? — в общем-то зная ответ, уточнил Петров.
— А вот так — в полубольном и полунищем состоянии без надежды на излечение и на какие-то положительные изменения в жизни… Когда даже детям жить не хочется…
Что мог сказать Петров? Его Слово еще не созрело. Поэтому он только вздохнул и крепко прижал к себе свою несчастную.
Недели три фантаст Петров не доставал папки с заготовленной бумагой, мысленно обкатывая Первую Фразу. Разумеется, для этой паузы были вполне уважительные «объективные» причины, как-то: производственная загруженность (срочно надо было скинуть два отчета и вникнуть в новое направление с потенциальным финансированием), нытье зуба, на лечение которого в данный момент не было денег и т. д., и т. п. Но все эти причины он раньше преодолевал, если чувствовал, что «созрел». Теперь же что-то будто удерживало его, отталкивало от письменного стола, принимая то форму лени, то личину несусветной занятости.
Фантаст Петров старался не анализировать своего странного состояния, но совсем не думать об этом не мог.
«Боюсь, что ли? — гадал он. — Что за чушь!.. Никогда ничего не боялся… Даже при так называемом тоталитаризме… Действует мистическое предупреждение Озы?.. Да было ли оно?!.. Задремал за письменным столом…»
И, тем не менее, он частенько вглядывался в зеркало, разыскивая светящиеся точечки в своих зрачках и пытаясь сосредоточиться на них. Погрузиться. Только ничего этакого у него не получалось. Правда, изображение его физиономии в зеркале расплывалось из-за слишком напряженного созерцания, но никаких «мистических» следствий из этого явно не наблюдалось.
