(С этого места почерк становится едва читаемым)
Второй час ночи. Только что птицу кто-то сожрал!!! Это определено по резко наступившей тишине и последующему чавканью где-то слева от меня. Вряд ли одной птицей можно было насытиться. По-моему, я слышу, как неподалёку урчит чей-то пустой желудок.
(Вкривь и вкось)
Третий час ночи. Только что под деревом прошел вурдалак. ВУРДАЛАК! Крупный экземпляр, с крупными зубами, с крупными когтями, с крупной пас…
(тут строка опять обрывается, видна дырка от карандаша)
Вот (перечеркнуто)…Рядом (перечеркнуто). Прямо подо мной (тоже перечеркнуто) Оборотень! Здоровый, как корова! Как две коровы!
(Дальше строки расползлись по бумаге, свидетельствуя о том, что рука не вполне повиновалась воле пишущего).
Мантикора. Размах крыльев — 1,5 м. Кстати, я, наверное, сегодня умру.
Стрыга. В два раза больше мантикоры.
Какие-то уроды с большими ушами, 6 шт. Надо будет посмотреть в бестиарии… Ой, вряд ли, вряд ли.
В 4 часа по направлению к лесу проследовала группа удавленниц в количестве 8 человек (перечеркнуто) тел.
Стая гарпий на склепе слева от меня. На святую воду не реагируют.
Пять часов. Восход солнца спугнул какую-то одноглазую тварь, и она не успела залезть ко мне на дерево.
Ненавижу Виктредиса."
Когда рассвет набрал силу и ночная нежить обратно забилась в склепы, норы, ямы и другие, милые ее сердцу места, я слезла (ой, да что приукрашивать — упала) с дерева. Грохнулась я довольно шумно, но к счастью лопухи немного смягчили падение и я ничего себе не сломала. На голову мне спланировал листок бумаги, где была описана прошедшая ночь, мгновением позже, вслед за ним, с грохотом посыпались осиновые колья.
Я попыталась встать, но ноги меня не держали, предательски подгибаясь в коленях. Пройдя пару шагов я умудрилась споткнуться и повалиться прямо на свежую могилу некоего Вальтера Роуста, добропорядочного горожанина и отменного семьянина, скончавшегося в возрасте семидесяти двух лет и оставившего по себе двенадцать детей, сорок двух внуков и вовсе несообразное количество правнуков, о чем гордо сообщала эпитафия. Курган из венков, в создание которого внесли вклад без сомнения все его потомки, рухнул на меня, отчего я громко захрипела и выругалась.
С трудом я выбралась из-под горы цветов, искусственных и живых, напоминая духа полей в день урожая. Кое-что удалось снять, но руки у меня тряслись, и на пару гирлянд пришлось плюнуть.
Так вот, значит, что творится в городе ночью!
Ну, Виктредис, ну, защитник!
Я прекрасно понимала — ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы городской совет узнал про это безобразие. Если кто-нибудь хоть краем глаза увидит вакханалию, которая творится здесь от заката до рассвета, сюда не то что комиссию вызовут, а весь Совет Лиги вместе с секретариатом…
Да уж. Мантикоры, стрыги, удавленницы, гарпии, ушастые уродцы… Вот только вампира не было.
Пребывая в задумчивости, я миновала кладбищенскую ограду, все еще слегка пошатываясь и вздрагивая.
— Изыди, нечистая сила! — вдруг проревело что-то позади меня испуганным басом, и на голову мне в довершение всех несчастий обрушился жбан воды — не меньше.
От злости я взревела еще раскатистее моего неизвестного недоброжелателя, развернулась и с ходу огрела того по лбу самым увесистым колом. Мне уже было все равно, кто на меня покусился — вампир ли, удавленник или сам бургомистр.
Нападающий с приглушенным воплем уселся в лопухи под кладбищенской оградой.
Он был не похож ни капли на Ульриха ван Эммена, и в принадлежность сего белобрысого, вихрастого увальня к вампирскому племени верилось слабо.
— Э-э-э… Климент? — уточнила я после непродолжительного осмотра.
— Не, Констан… — робко отозвался он.
— Подмастерье кузнеца?
— Он самый.
— Тьфу ты, я всегда думала, что ты Климент… Вот те на! Только тебя мне не хватало… Ну, чего расселся? — досадливо вздохнула я. — Подымайся, Констан. И объясни-ка мне, любезный: с чего это вдруг тебе вздумалось окатить меня водой?
Подмастерье кузнеца, здоровый, веснушчатый парень, способный оглушить коня кулаком по моим предположениям, выбрался из лопухов, потирая лоб.
— Это вы, госпожа Каррен? — недоверчиво спросил он.
— Я.
— Ой, как неудобно получилось-то…
Утро постепенно вступало в свои права. Начинали распеваться петухи, кое-где чирикали воробьи и день обещал быть таким же погожим, что и предыдущий.
