Пфайфер и шофёр, затаив дыхание, прислушивались. Но вокруг всё было тихо, ни звука, ни шелеста. Лишь минут через пять послышались восклицания, топот.
– Стой! Лови!
Один выстрел, второй, пулемётная очередь. Всё удалилось, стихло.
…Когда через час начальник шестого штуцпункта лейтенант Швайцер увидел Гольдринга, он ужаснулся. С подбитым глазом, окровавленными руками, Генрих мало напоминал офицера по особым поручениям, которого лейтенант не раз видел в штабе.
– Немедленно свяжите меня со штабом дивизии! – приказал Гольдринг.
Лейтенант вызвал штаб.
– Говорит обер-лейтенант фон Гольдринг. Да, да… Об этом потом… Не прерывайте меня и слушайте, дорога каждая минута… Передайте генералу, что нас всех вчера захватили маки́. Я бежал из плена. Герр Пфайфер и шофёр находятся в нескольких километрах от шестого штуцпункта, утром их расстреляют. Я прошу немедленно выслать роту егерей, дорогу я знаю, поведу сам. Ради бога, не мешкайте, дорога каждая секунда.
Генрих положил трубку и упал на стул.
– Сигару! Со вчерашнего вечера не курил!
Но у лейтенанта Швайцера сигар не было. Пришлось удовлетвориться дешёвой сигаретой.
– На ваши поиски брошено несколько отрядов, – сообщил лейтенант, увидев, что его неожиданный гость пришёл в себя.
– В штабе дивизии уже всё известно?
– Лишь то, что на машину наскочили маки́. Но труп лейтенанта Заугеля навёл всех на мысль, что и с остальными пассажирами произошло большое несчастье.
Рота егерей прибыла, как показали часы, за сорок пять минут. Вместе с ней на машине Генриха, которую вёл Курт, приехал и Лютц.
– Вот к чему привело твоё легкомыслие! – ещё с порога набросился он на приятеля.
– А при чём тут моё легкомыслие?
– Надо было взять больше охраны и не выезжать вечером.
– Карл! Ты, забыл, что об охране должен был позаботиться Заугель, покойный Заугель, я был лишь пассажиром. На том, чтобы ехать вечером, настаивал сам Пфайфер, но обо всём этом потом. Сколько прибыло солдат?
– Сто шестьдесят человек и десять ручных пулемётов, – отрапортовал командир роты.
– Карту!
Расстелив карту, такую же, как та, которую он вчера внимательно изучил с Андре Ренаром и Мельниковым, Генрих стал отдавать распоряжения.
– Вы, герр обер-лейтенант Краузе, берите взвод и наступайте по этой дороге. Будете главной колонной. Если вашу колонну не обстреляют, что маловероятно, вы свернёте от селения налево, чтобы отрезать маки́ дорогу в горы. Я приму команду над двумя взводами и буду наступать вслед за вами, на правом фланге, а теперь действуйте.
Привыкшие к горным операциям, егери шли быстро, почти неслышно. Когда до селения осталось метров пятьсот, взвод под командой лейтенанта Краузе свернул налево. Генрих подал команду, и два взвода тихо рассыпались цепью. В это время застрочили пулемёты партизан. Генрих залёг рядом с Лютцем.
– Слева перебежками вперёд! – подал он команду.
Не ослабляя огня на правом фланге, партизаны с неожиданной силой набросились на левый. «Это уже вопреки плану! Мельников доиграется, пока его окружат!» – нервничал Генрих и перебежками стал продвигаться вперёд.
Партизаны прекратили огонь так же внезапно, как и открыли. Когда минут через десять рота егерей с криком ворвалась в небольшое селение, состоявшее всего из нескольких домиков, там не было ни единой живой души. Генрих и Лютц подбежали к каменному сараю, сбили замок.
– Герр Пфайфер, вы живы? – крикнул Генрих. Лютц посветил фонариком. Прижавшись друг к другу, в углу сидели шофёр и почти потерявший от страха сознание пропагандист.
– О герр обер-лейтенант! – наконец пришёл в себя Пфайфер. И с рёвом, похожим на рыдание, упал на грудь Генриха.
Лютц и Генрих вывели Пфайфера на воздух, поддерживая, словно больного, под руки. Рядом с большой дверью, из которой они только что вышли, находилась маленькая, распахнутая настежь. Лютц заглянул в неё, посветил фонариком и вскрикнул. Генрих подбежал к нему. У порога лежала Бертина Граузамель.
– Мёртвая! – констатировал Лютц, склонившись над убитой.
– Может быть, наша пуля и убила её, – бросил Генрих.
– По крайней мере, умерла она достойно, – послышался из-за спины густой бас Пфайфера. Почувствовав, что находится в безопасности, он быстро пришёл в себя и держался, как обычно.
Генрих взглянул на него и не поверил глазам. Пропагандист был важен, весь вид его говорил о том, что человечество должно быть благодарно ему за одно то, что он родился…
