– Ты сегодня рассказывал воинам о прядущих. Говорил, что они приходят из ниоткуда и меняют судьбу… – произнесла я, нервно поежившись от звука собственного голоса.
Альгидрас медленно кивнул, по-прежнему глядя мне в глаза.
– А как они приходят?
Он пожал плечами.
– По-разному. Кто-то приезжает из дальних краев, кто-то просто приходит и никому не говорит откуда или же не помнит свою прежнюю жизнь.
– Но это же просто предания, да? Это ведь не означает, что они существуют на самом деле?
Я отчаянно пыталась найти рациональное зерно в их фантастических теориях.
– Предания не творят из воздуха. Да, в них есть домыслы, но свое начало они всегда берут из жизни.
– Ты считаешь, что я прядущая? – напрямик спросила я, и Альгидрас вздохнул.
– Пока на это похоже больше всего.
– Но я же тогда должна быть особенной.
– Верно, ты и есть особенная, – негромко сказал он, и мне отчего-то стало неловко.
Кашлянув, я поспешно спросила:
– А что я теперь должна делать?
– Хранить того, ради кого ты сюда пришла.
– Но как я пойму, ради кого… – начала я, а потом вспомнила, как увидела ранение Радима еще до того, как квары успели выстрелить. – Радимир?
Альгидрас не ответил, но я чувствовала, что угадала.
– То есть я теперь должна его оберегать? Но как? Почему вместо Всемилы?
– Всемила вела его к гибели, – подал голос Альгидрас. – Сперва своей жизнью, а потом своей смертью.
– Выходит, ты не шутишь, когда говоришь, что, если я расскажу ему правду о Всемиле, это его убьет?
– Нет.
– А что, если он сам поймет?
Альгидрас отрицательно качнул головой.
– Но я же другая! Сколько ей было лет?
– Весен или зим!
– Не занудствуй! – я сбросила его руки с плеч.
– Восемнадцать.
– Восемнадцать? Ты только что сделал мне комплимент! Я старше!
– Плен… Вон княжич ребенком за несколько дней поседел.
– Хорошо… – медленно произнесла я. – Но в остальном? Неужели мы так похожи?
– Э-м… Ну… Всемила была… чуть… больше, – взгляд Альгидраса сполз куда-то в район моей груди, а потом метнулся к лицу.
Напряжение отпустило меня так внезапно, словно где-то порвалась струна. Я едва не расхохоталась, потому что сконфуженный Альгидрас – это было то еще зрелище. Я готова была поклясться, что он покраснел.
– Девятнадцать – это у вас много лет, говоришь? Совсем взрослый?
В ответ он привычно сморщил нос, и я поймала себя на мысли, что меня жутко умиляет эта его привычка. А потом он изобразил вежливую улыбку и, сказав «доброй ночи», сделал вид, будто собирается уходить.
Я перехватила его за рукав и вернула на место. Он мне это позволил.
– А ты… прости, не мое дело, но у вас же тут рано женятся, – выпустив его рукав, произнесла я. – Ты…
– У меня не было жены. Детей тоже не было. В Свири у меня нет невесты. Жены, как сама понимаешь, тоже. Из семьи – семья Радима. И я буду при Радиме до тех пор, пока это будет нужно.
– Зачем ты мне все это говоришь? – растерялась я.
– У меня уже был похожий разговор. Так что лучше скажу все сразу, чтобы не тратить всю ночь.
– Разговор был со Всемилой?
Он коротко кивнул.
– Слушай, я понимаю тебя, но я – не она.
– Порой похоже.
– Ну, ты же сам хотел, чтобы было похоже, – нервно усмехнулась я.
Альгидрас лишь тяжело вздохнул.
– Что сказала тебе Помощница Смерти? – спросила я, перебирая в уме оставшиеся вопросы.
– То же, что ты сказала мне. Что ты не сестра воеводе, а настоящая Всемила мертва.
Мое сердце подскочило.
– А она может сказать Радиму?
Альгидрас медленно покачал головой, глядя мне в лицо.
– Они не с людьми. С ними никто не говорит.
– Но ты же говоришь.
– Потому что я из ума выжил, богов не боюсь, обычаи не чту и что-то там еще, – натянуто улыбнулся Альгидрас.
– А на самом деле?
– Ты видишь меня? – внезапно спросил Альгидрас, вглядываясь в мое лицо. Я поежилась от его взгляда.
– В каком смысле?
– Так, как остальных здесь.
Мое сердце пропустило удар. Я вдруг сразу почувствовала, что под распахнутую куртку задувает холодный ветер, что ступни в домашних туфлях окоченели, услышала шумное дыхание Серого у наших ног и треск сверчков вокруг. Словно реальный мир, который я не замечала в течение нашей беседы, вдруг начал проявляться и обретать черты. И вот сейчас в невозможно ярком лунном свете лицо Альгидраса стало выглядеть застывшим слепком, точно скульптура какого-то древнего божества. Нет, оно не было красивым. Его не хотелось коснуться или запомнить. На него было страшно смотреть, потому что каждая черточка впечатывалась в память; и я почему-то знала, что и через десятки лет не избавлюсь от этого образа. Говорят, так происходит с теми, кто увидел хотя бы раз улыбку Моны Лизы. Ее любят ругать на расстоянии и насмехаться над репродукциями, но стоит хоть раз увидеть… Я не видела улыбки Моны Лизы, но в тот миг я поняла тех, кого она не отпускает.
Чтобы как-то развеять чары, я коснулась руки Альгидраса. Почти ожидала, что под пальцами окажется холодный мрамор, но его кожа была теплой, несмотря на ночную прохладу. Он опустил взгляд на мою руку, и видение исчезло, словно его и не было.
