И оживут слова полностью

– Сколько тебе лет? – выпалила я.

Альгидрас озадаченно моргнул и посмотрел на меня как на умалишенную, но все же пояснил:

– Весен или зим. Не лет. Девятнадцать.

– Сколько? – в ужасе воскликнула я.

– Ти-ше! – снова взмолился Альгидрас, бросив быстрый взгляд на темный дом. – Девятнадцать. А что?

Я всхлипнула на грани между смехом и слезами. Почему-то факт того, что он моложе меня на пять лет, стал последней каплей. Я понимала, что думаю совсем не о том, но, видимо, мой мозг решил начать разбираться сначала с девчачьими проблемами, а уж потом с мировыми.

– Я, конечно, видела, что ты совсем мальчишка, но чтобы настолько… Ужас! – простонала я, перебирая в уме следующие вопросы.

– Мальчишка? – искренне возмутился Альгидрас, только подтвердив мой тезис: мальчишка и есть. – Мальчишка – это… это… двенадцать!

Я помотала головой, чтобы не ляпнуть что-нибудь еще.

– Не обижайся. Просто я привыкла к тому, что девятнадцать… это… ну… мало.

– Тогда тебе придется привыкнуть, что девятнадцать – это много. Радим в девятнадцать уже воеводой был. У других уже семеро по лавкам…

«А у тебя никого», – мелькнуло у меня в голове, и тут же вспомнились слова князя Любима… «Последний в роду».

– Хорошо, – кивнула я. – Запомню…

– Хорошо, – кивнул Альгидрас в ответ, кажется, несколько удивленный тем, что я так быстро согласилась.

В наступившей тишине я услышала, как оглушительно стрекочут сверчки, громко сопит Серый у ног Альгидраса, тычась мордой тому в ладонь, и где-то далеко на разные голоса лают собаки. И тут я поняла, что смущало меня в этом лае, еще когда мы шли с Миролюбом и Добронегой по улицам: обычно собаки либо не лаяли вообще, либо лаяли за воротами, совсем рядом.

– Расскажи про собак. Они каждую ночь бегают по улицам?

– Да. Каждую ночь по стене ходит дозор, а по улицам – псы из общей псарни.

– Вот почему лаял Серый! Я сидела как-то ночью на крыльце и слышала, как он то и дело бегает к воротам и лает. Только… я все равно не понимаю. Сегодня я бежала к твоему дому, а ни одна из собак на меня не залаяла из-за ворот. Вы их всех на ночь на псарню отводите?

– Нет, просто свирские псы нападают без лая. Лают только со злобы. А в бою – нет.

– То есть, если бы я вышла за ворота вчера, я бы даже не услышала, что меня собираются съесть? – попробовала пошутить я.

– Никогда не выходи за ворота после темноты, – серьезно произнес Альгидрас.

– Но почему Радим спускает псов?

– Свирь – застава. Ее не раз пытались взять. Всемилу похитили из этих стен в разгар праздника.

– Ее не похищали, Альгидрас, она сама ушла. Я, наверное, выгляжу сумасшедшей… Попытаюсь объяснить. Я отдыхала с подругами у моря. Потом начался шторм, меня смыло с пирса, и ночью вы меня подобрали. Я понимаю, что это звучит бредом, и допускаю, что ты можешь мне не верить, – я вздохнула, собираясь с мыслями. – Я писала книгу. Обычный роман, ничего особенного, но он был про Свирь. Я до этого ни разу не была в Свири. Господи, я из другого века! Ты, наверное, сейчас вообще ничего не понимаешь из моих слов, да?

Альгидрас слушал очень внимательно, наморщив лоб. В ответ на мою последнюю реплику он осторожно произнес:

– Все слова не понимаю – ты говоришь быстро. Но общее понял.

– Повторить медленнее? – я попыталась выдавить улыбку и почувствовала, что губы дрожат. То ли от холода, то ли от напряжения.

– Нет, – забывшись, Альгидрас мотнул головой и тут же снова коснулся шеи, чуть поморщившись.

– Рана болит? – обеспокоенно спросила я.

Он в ответ скорчил мину, жутко напомнив мне Радима, который так же посмотрел на меня, когда я спросила о его ране.

– Знаешь, мне так странно, что кого-то может ранить. И что после этого не лежат в постели, а носятся, как я не знаю кто… – не удержалась я.

– Странный у тебя мир, – медленно произнес он, глядя мне в глаза.

Почему-то в этот момент его смешные девятнадцать не казались мне такими уж смешными. Как там говорил один из воинов Радима: так смотрит, будто что-то про тебя знает? В этот миг мне тоже казалось, что Альгидрас знает обо мне гораздо больше, чем я о нем.

– А хваны правда волшебники?

– Волшебники? – непонимающе переспросил Альгидрас.

– «Чудесники», – вспомнила я слова Любима.

– Я не знаю, кого они здесь называют чудесниками, но хваны… иные.

Слово «были» не прозвучало, но даже несказанное оно так явно чувствовалось, что мне стало не по себе. Я попыталась найти другую тему для разговора, сказать хоть что-то, чтобы его отвлечь, но вместо этого зачем-то спросила:

– А почему о вас говорят почти как о богах?

– Не о богах, нет. Просто… не все понимают. А непонятное не любят.

– Ты говоришь не так, как они, – заметила я.

– Ты тоже.

– У меня есть причины.

– И у меня.

– Ты не отвечаешь на вопросы – только больше путаешь, – пробормотала я с досадой.

– Я не словен, поэтому говорю по-иному.

– Дело не в акценте. Ну, не в выговоре, – пояснила я, увидев, как он напрягся. – Ты говоришь сложнее.

– Знаю, – наморщил нос Альгидрас. – Я стараюсь так не делать. Не всегда выходит.

– Не бросай меня здесь!