– Он не сказал. Но, верно, скоро, – негромко откликнулась Добронега, отводя взгляд. – Что ты помнишь о нем?
– О князе Любиме? – быстро спросила я.
Добронега кивнула и пристально на меня посмотрела. Я напряглась, чувствуя в вопросе подвох.
– Он… князь этих земель. И Радим у него на службе. И он подарил Свирь отцу, – я чуть не добавила «Радима», но вспомнила, что Всеслав был и Всемилиным отцом.
– Не он подарил – его отец, – откликнулась Добронега. – Да не о том я, дочка. Князь отдал Златку за Радима, чтобы власть здесь укрепить, верность его подтвердить. Хотя куда уж верней Радимушки? – Добронега на миг замолчала.
Я нетерпеливо кивнула.
– У него шестеро детей, да все в укрепление союзов розданы.
– Это разумно, – ответила я, чтобы что-то сказать.
Добронега странно посмотрела на меня и вдруг проговорила:
– Помнишь-то, что сама просватана?
И я вспомнила. Желудок нехорошо сжался. Как у меня из головы могло вылететь, что Всемила просватана за княжеского сына?! Ведь Злата же упоминала! До этого момента я как-то не соотносила себя и Всемилу настолько, а тут вдруг поняла, что, если ничего не изменится, мне… придется выйти замуж неизвестно за кого! Я вспомнила, что Всемиле не понравился суженый и она надеялась уговорить брата отменить свадьбу, и сжала виски руками.
– Он едет с сыном?
– Никто не знает. Вчера вести пришли, что скоро ждать, а когда, с кем – неведомо.
Я медленно встала, подошла к котлу, накрыла его крышкой, двигаясь точно во сне. Что делать? Оказывается, все эти дни я жила припеваючи. Теперь же, когда Добронега сказала, что Всемила просватана, я по-настоящему испугалась. Испугалась до дрожи в коленях. И сразу на меня нахлынул миллион «а если». А если я так и останусь здесь навсегда? А если мне вправду придется выйти замуж неизвестно за кого? А если…
Сама мысль была настолько абсурдной, что поразила меня больше, чем вся ситуация с моим появлением здесь.
– Но почему? У Радима и Златы уже есть… союз. Зачем я?
Добронега вздохнула так, словно разговор причинял ей боль.
– Союз-то союз. Только те союзы ради детей заключаются. А Златку с Радимушкой Мать-Рожаница до сих пор своей милостью обходит.
Мне стало нехорошо, а Добронега продолжила:
– Да через тебя, дочка, верность Радимова еще крепче будет. Тут он уж никакого указа княжеского не ослушается.
Добронега снова вздохнула, теребя край фартука.
– Он мне не нравится, – чужим голосом проговорила я, повторяя мысли Всемилы.
Добронега подошла ко мне и крепко обняла. Я прижалась к ней изо всех сил, отчетливо понимая, что надежды Всемилы на отмену свадьбы были нелепыми и детскими. Просто потому, что сама она была взбалмошной и ветреной и считала, что жизнь похожа на сказку. А то, что Радим с детства во всем ей потакал, привело к тому, что она не воспринимала трудности всерьез. Я тоже пока многого не понимала, но даже мне было ясно, что здесь в конечном счете все решает тот, у кого больше власти, а все остальные просто повинуются. Например, в Свири прослеживалась четкая иерархия. Приказы Радима не обсуждались, хотя несогласные с ними были. Спорил с воеводой и вовсе один Альгидрас. Даже Улеб мог лишь что-то по-отечески посоветовать, но далеко не всегда Радимир его слушал. С Альгидрасом же, как я поняла, спорил до хрипоты, но нередко соглашался.
Значит, князь фактически хочет получить в заложницы сестру Радимира, чтобы навсегда приручить воеводу Свири. Радим как-то дал понять, что его верность не абсолютна? Или же Свирь настолько ценна, что князь перестраховывается, а для этого и сына не жалко? Я зажмурилась. И что мне делать в этой ситуации? Как вести себя?
– Ничего, дочка, – негромко проговорила Добронега. – Все образуется.
Я кивнула. Мы обе понимали, что она просто успокаивает себя и меня. Ничего не образуется.
В тот день князь так и не приехал, а я так измотала себя бесплодным ожиданием, что к вечеру мне уже настолько было плевать на собственное будущее, что я даже решилась подойти к Серому. После того как он поранил Альгидраса, я уже пыталась с ним подружиться, но мои первые шаги навстречу в виде большой кости, миски с молоком и куска хлеба остались непонятыми. При каждом моем появлении шерсть на загривке Серого вставала дыбом, а верхняя губа приподнималась, обнажая крепкие зубы. Он не рычал – просто скалился, но от этого оскала хотелось убежать в дом и подпереть дверь изнутри. Мне никогда не удавалось ладить с собаками. Я не понимала, что у них на уме и почему иногда виляние хвостом в доли секунды может смениться рыком.
Не знаю, как долго бы еще я обходила собачью будку стороной, но в тот вечер я слишком накрутила себя и слишком устала. И вот в таком подавленно-хандрящем настроении я отправилась на очередной сеанс налаживания отношений с Серым.
Серый меланхолично помахивал хвостом, устроившись в большой яме, вырытой им, судя по его виду, собственноручно. Я задумалась: уместно ли к собаке применить слово «собственноручно» или правильнее будет «собственнолапно»? Пока мой мозг был занят филологическими изысканиями, голова Серого приподнялась и розовый язык быстро облизал покрытый землей нос.
