Князь Любим до сих пор не понимал, что ж не дрогнуло ничего в душе, что же вечный помощник – внутренний голос, что еще в боях по молодости спасал, в тот день не спас, не отвернул князя от Свири. И ехал-то он без особой нужды. После смерти отца земли свои объезжал. Новый князь – новая власть. Только все одно ничего менять не собирался – не до того было. Проклятые квары так и наседали с моря. Палили пограничные села да города так, что продыху от них не было. Правда, отчего-то только по воде шли, по земле вглубь владений княжеских не совались, боязно им, видно, было, видно, чуяли, что таких Мать-земля долго носить не станет, вот и рвались они по Стремне, по бурлящим водам. А вода – она и есть вода. Ей все одно – она всю скверну смоет.
Свирь пока стояла крепко. Даже воинов у князя не просила. Твердой рукой правил там Всеслав, хоть и был на десять лет самого Любима моложе. Но это видно с пеленок бывает. Это как Будимир, который еще при отце корабли водить начал, и не было ему в том равных. Вот и Всеслав в Свири недаром службу князю нес. Отец, мир ему, не раз говорил Любиму: «От любого беды можешь ждать, но Всеславу себя доверяй смело…» А все оттого, что будто бы в одном бою Всеслав отца раненого вынес. Впрочем, Любиму он и самому нравился. Попусту языком не мелет, а порядок у него в городе – столица позавидует. Было чему поучиться другим воеводам. Поэтому в тот ясный день с легким сердцем въезжал князь Любим в распахнутые свирские ворота.
Всеслав встретил привычной сдержанной улыбкой и, как отцом еще заведено было, вперед праздничного обеда по городу провел, показал, что да как. В тот день они долго город смотрели, половину из того времени на псарне свирской провели, где Любим чуть не о каждом новом щенке расспросил. Хотел было себе приглядеть, да только псы свирские, как Всеслав пояснил, особой выучки требуют. Значит, не только щенка к себе брать надобно, а еще и воина к нему. Долго Любим у загородки с ощенившейся сукой стоял, глядя на то, как та скалит на чужака белые клыки. Все никак отойти не мог, словно оттягивал тот момент, что всю жизнь перевернет. Да ведь сколько от судьбы ни бегай, все одно – чему быть, того не миновать.
А Любим пытался судьбу переиграть, перехитрить. С той поры, как отца вражеской стрелой среди бела дня с коня свалили, Любим окружил себя охраной так, что не подступишься. Спокойно ему было, когда рядом дюжина воинов из личной дружины, хоть и видел, что не радует то Всеслава. Впрочем, дело было не в свирском воеводе – личную охрану Любим теперь от себя нигде не отпускал. Хоть знал, что молодцы у него были сорвиголовами и не всегда вели себя мирно. Негласно пользовались правом княжеским: любую девку брать, что понравится. Из простых, конечно. Да уж тут тоже, как посмотреть. Кто из простых и рад был девку свою воину подсунуть. Они же, бывало, и женились потом, лишний рот из семьи забирали. Правда, чаще ту девку после бросали, да в семье спустя положенный срок еще один рот прибывал. Потому и роптал люд. Но Любим тот ропот не слушал и молодцев своих в обиду не давал. И не потому, что боялся он без них шагу ступить, просто не о себе ему теперь думать надо было – о земле своей. Было их у отца трое сыновей. Да старший еще в малолетстве умер, а младшего, любимца общего, в первом же бою кварская стрела к ногам Любима бросила. Как он тогда умом не тронулся – до сих пор не знал.
Вот и был Любим после смерти отца один за всю свою землю в ответе, вот и старался от случайных стрел за заслоном воинов укрыться. Хотя бы до поры, пока Миролюб не подрастет. А до этого ждать ох как долго: мал еще мальчонка. И такой же он солнечный да развеселый, как брат меньшой был. Оттого-то Любиму порой и страшно становилось, оттого-то и хотелось судьбу переиграть да побольше времени Миролюбу выгадать, чтобы успел и вырасти, и полюбиться, и научиться чему, а не как малой…
Любим видел, что мамки свирские девок попрятали, точно и нет тех в городе. Только он со своими молодцами еще и треть города не посмотрит, как девки-то задними дворами да огородами сбегут. Запретное-то – оно слаще. А родительский ропот?.. Ну, так это испокон веков было. Любим и сам порой княжеским правом пользовался. Правда, редко так выпадало, чтобы там, где он бывал, находилась девка краше его Милонеги. Уж даже челядь судачила: мол, княжич молодой будто присох к жене. Даже отец, пока жив был, головой качал. Да не присыхал Любим к Милонеге. Просто все равно ему было. Не ведал он отродясь, что за невидаль – любовь эта. Как знал с детства, что у него нареченная есть, так и забыл о том думать. Раз есть, то уже есть. Зачем еще искать-то? К тому же по душе пришлась Милонега. Не было всех тех выдумок, про какие гусляры поют, просто ладили они добром.
И думал Любим в тот день все о неважном. Даже не про кваров, не про подати. Сначала все про щенков тех свирских да про оскаленную суку, а после почему-то про брата убитого.
А потом… Брат-то меньшой, несмотря на жизнь короткую, влюбиться успел. Да не полюбиться с девкой какой, а, как сам говорил, «взаправду». Любим над ним до слез хохотал, пока тот в тайне своей признавался, все на дверь косясь, как бы отец не прознал. Куда там на всю жизнь влюбиться-то ему было в четырнадцать весен? Но ведь не обманулся постреленок. Так и вышло, что на всю жизнь. Через три седмицы после того разговора Любим ему грудь пробитую куском плаща своего перетягивал да шептал глупое. Все про любовь его курносую, что ждет-де, да не может он так ее подвести. А мал
Всеслав заметно напрягся, но кликнул воинов. Правда, объяснил потом, что Радимка с коня свалился и зашибся немного. Посланные воины принесли мальчонку на руках. Кудрявый, черноглазый – точно на Миролюба похожий – с перевязанной худой ручонкой. Встал, неуклюже поклонился, поприветствовал как полагалось. Хоть и видно было, что слезы еле сдерживает: стоять на зашибленных ногах больно. Но не заплакал. «Добрый воин будет», – мельком подумал тогда Любим, а потом это случилось. Как его мал
Вот и у Любима вдруг дух вышибло. Сперва думал: оттого, что малец, которого воин уже из дружинного двора вынес, дернулся в крепких руках, да Любим решил, что тот дите уронит. Уж потом понял, что это от другого. Просто воеводина жена за воротами ждала да к сыну руки протянула – по вихрастой голове погладить. И подумать Любим тогда не успел, как губы сами сказали:
– А что ж ты, воевода, с милушкой своей не знакомишь? Покажи ту, что такого доброго воина родила, – шутливо проговорил он.
И наверное, до конца дней своих будет помнить, как улыбнулся скупой на эмоции Всеслав да ответил:
– Отчего же не познакомить, князь? – и кликнул: – Улеб, обожди там с Радимкой, князь с Добронегой познакомиться хочет.
И снова дрогнуло что-то от имени простого. Добронега.
Он еще мог сказать, что помутилось что-то в голове, привиделось – не бывает такой красы. Да только, видно, посмеялись боги над ним за его жизнь беспечную да за то, что над мал
И словом-то они не перемолвились толком. Добронега поздоровалась спокойно, без смущения. Только видно было, что мыслями она за воротами, где сын. Да и ушла почти сразу, забрав с собой покой Любима. И стал он с той поры частым гостем в Свири. Квары в том невольно помогли – лезли, окаянные, будто медом им намазано. Всеслав недоумевал, верно, пару раз даже говорил: «Своих людей хватает, князь, не волнуйся. Вон отец твой не волновался».
Тогда Любим в первый раз понял, что ненавидит Всеслава. За речи эти правильные – нечего было князю в Свири делать, без него управлялись; за улыбку эту спокойную, словно он, князь, ребенок несмышленый, воевода, дескать, лучше все знает. А главное – за то, что пытался он у Любима Добронегу отобрать. Даже ту малость, что была: встречи эти редкие, крохи внимания. Уж он и подарками Радимку заваливал, и вертлявую младшую дочь Всеслава терпел, хоть не нравилась ему девчонка жутко, да ничего не помогало. Была Добронега приветлива, добра, да и только. Но Любим верил, что еще чуть-чуть побудет рядом, еще один взгляд она на него бросит – и у нее тоже дыхание перехватит. И тоже на всю жизнь, сколько бы та жизнь потом ни продлилась.
А потом Всеслав что-то заметил, хоть и был Любим осторожен и спокоен. Это он умел. Его сызмальства слишком спокойным для ребенка считали. А уж с годами и подавно мало что могло выбить его из колеи. Ну, разве что была тьма в памяти, когда мал
А однажды Всеслав молвил:
– Князь, поговорить с тобой хочу. У меня здесь воинов полный город. Они одного слова моего слушаются, но тяжело мне уже их сдерживать. Охрана твоя всякий стыд потеряла. Не княжеских кровей они, чтобы в любой дом входить да девок наших брать. Образумь их, князь, пока беды не вышло.
Смотрел тогда Любим на Всеслава и думал о том, что впервые слышит такую долгую речь от него, да еще думал, кто ему узор на рубашке вышивал. Еще от матери осталась или уже жена пальцы иглой колола? Да еще думал, что Стремна здесь ревет почти как беспокойное море. Да о чем только не думал, чтобы гнев свой загасить. За все эти месяцы, в каждый свой приезд Любим ни разу не воспользовался своим княжеским правом, хотя мог войти в дом воеводы и взять ту, что ему по нраву. И не сделал бы ничего воевода, а коли бы попытался, так на то охрана у Любима есть. А чужой бы не вмешался в это, хотя бы и кулаки чесались, потому что древнее оно – право княжеское. А то, что его м
– Прекратят, воевода. Только не обессудь, я вместо них правом княжеским воспользуюсь. Да в твой дом войду.
Застыл Всеслав, будто стужей его приморозило. И все смотрел безмолвно, только грудь под рубашкой ходуном ходила. А Любим ненавидел его в тот миг всей душой за то, что тот еще смеет думать, кого отдавать в жертву, ее или кучу безымянных девок. Смеет еще сомневаться в выборе, подлец! И когда уже князь сам едва не заорал в лицо воеводы: «Как ты смеешь еще думать?!» – Всеслав ответил, с трудом разжимая зубы:
– Ее не получишь.
И ушел тогда князь с берега Стремны, а в голове колоколом звенело: «Ее не получишь». А черное, злое, уже застлало разум. Осталась только мысль о том, что ошибается воевода. Он – князь, и он все получит.
Как добрался до воеводиного дома, Любим не помнил. Помнил только, что охрана его была за спиной.
Добронега стояла, склонившись у стола, за которым сидела измазанная кашей младшая дочь воеводы. И снова как кипятком окатило: тот посмел привести в дом меньшицу! Посмел, когда у него уже была она!
Любим помнил, как Добронега подняла взгляд и вмиг отшатнулась. И как подхватила на руки перепачканную девчонку. Помнил, как что-то выкрикивал ей в лицо, а девчонка ревела так, что в ушах звенело. Помнил испуг в синих глазах и то, как скользили по плечам тугие черные косы, когда Добронега качала головой. Отказывала… Она отказывала ему!
А потом Любим помнил чью-то хватку на плечах. Обернулся с единственным желанием убить того, кто смеет его сдерживать, и увидел воина, которого воевода называл Улебом. Едва успел крикнуть своим, чтобы того убрали с дороги, как появился сам воевода. Чернота разом спала, и звенеть в ушах перестало. Только слышно было, как орет девчонка на руках Добронеги. И сказал тогда Любим спокойно:
– Либо моей будешь, либо вдовий наряд примеришь.
А Добронега отшатнулась к печи и испуганно посмотрела на Всеслава. И был миг, когда она готова была шагнуть к нему, Любиму, но вмешался все тот же Улеб:
– Злое ты задумал, князь. Вся Свирь встанет.
И отступил князь, ненавидя эту правду, и тем же днем уехал из Свири.
Боги не преминули наказать его, когда две седмицы спустя оказался в его доме старый хванец. Князь принял его сперва приветливо, потому что с детства слышал об этих чудесниках столько всего, что сам чуть не богами их считал. Да только хванец тот, едва наедине остались, молвил:
– Зло рядом с тобой, князь. Зло, что на другое зло ответит. И оно сына заберет.
Рассмеялся тогда Любим, но на душе от слов тех осадок остался. Велел принять хванца как доброго гостя, но больше старался с ним не видеться. А еще Миролюба охраной окружил, точно как себя. Не понимал малец, отчего раньше можно было одному в рощу бежать, а теперь только во дворе да только с воинами за плечами. Но не мог Любим те слова из головы выкинуть.
Еще две седмицы пролетели как во сне. Старался Любим привычными заботами мысли о Свири перебить. Про Добронегу почти не вспоминал. Запрещал себе думать. Только душными ночами она во сне приходила. Да добром там все было, не было испуга в синих глазах. А еще знал князь, что не окончен их разговор, и Всеслав теперь изо дня в день будет ждать, когда же Любим возьмет свое… по праву. И нет-нет да екало в груди. А ну как и вправду взять? Раз в жизни наплевать на все! И чуяло сердце, что согласится Добронега. Хоть не добром, но согласится. Потому что сердце женское – оно другое. Добронега не станет думать о том, что Свирь поднимется да воеводины воины на княжьих пойдут. Ей-то что до того будет, коли ее мужчина дымом в небеса уйдет.
Потому-то и вздрагивало сердце князя. Чуял он скорую развязку. Только не оттуда она пришла.
Когда явился гонец от свирского воеводы с вопросом, ехать ли Всеславу к князю или нет и брать ли с собой сына, Любим даже застыл. Позабыл совсем, что не только подарками задаривал сына воеводиного, а еще обещал ему дочку свою в жены. Подумав, ответил: «Пусть едет», потому что при всем люде то обещание давал. Отказать уже не мог, да и не хотел. Неизвестно, как теперь все сложится. А Свирь – она и есть Свирь. Ее терять нельзя. Она – единственный щит на пути кваров.
Любим приказал готовить Златку к знакомству, хоть и не видел в том смысла. Один постреленок только на коне боевом ездить начал, да пока через раз с него падает, а вторая еще и косы плести не умеет. Но слово есть слово. Только не довелось ему побывать на празднестве в честь знакомства, без него оно прошло, если вообще было. Потому что в день приезда воеводы он наконец дозволил своим воинам свозить Миролюба на рыбалку, чтобы тот хоть на праздничном обеде не капризничал, – совсем мальчонка извелся взаперти.
К вечеру пришлось вспомнить слова хванца, когда ни воины, ни Миролюб не вернулись. Следующие дни прошли у князя все в том же черном дурмане, а в редкие минуты сна приходил к нему мал
Его воины сбились с ног. Любим видел такое, только когда искали убийцу отца. Убийцу так и не нашли, как не могли найти и Миролюба. Минуты утекали, а княжич точно под землю провалился. На третий день Любим вспомнил о старом хванце. Бросился на его поиски, боясь, что не успеет. Он твердо верил, что старик и забрал его сына, иначе с чего он там молол про зло. Но хванец и не думал прятаться. Пришел сам и спокойно смотрел в глаза князя. Снова стал нести пустое, тогда Любим пригрозил, что каленым железом выбьет из него правду. Боги не боги те хваны… Любиму уже было все равно. Старик не испугался. То ли вправду верил в то, что святые они и не посмеет князь его тронуть, то ли умом от княжеского гнева тронулся.
А Любим и сам будто с ума сошел, велел старика в цепи заковать. Воины замешкались: они-то тоже глупые басни про хванов сызмальства слушали. Да пока его люди в оцепенении стояли, воевода свирский вмешался. Молвил, будто по молодости довелось ему хванца живого видеть, да что неспроста-де говорят, будто они многое ведают. Князь и Всеслава бы в цепи заковал, да сейчас каждый воин на счету был, потому он отступил в сторону, позволив воеводе подойти к старику. Любим стоял и слушал, как старик рассказывал, что «сын князя во сырой земле, да жив пока». От тех слов Любиму даже грудь сдавило. Примерещилось, что зарыли его кровинушку живьем, что земля на грудь давит да ручкам пошевелиться не дает. Не мог он слушать бред старца. Еле держался, чтобы не схватить того за плечи да не вытрясти из него всю душу. Но не успел – случилось страшное. Помощница Смерти постучалась в ворота княжеского терема. В ее руках был небольшой сверток. Любим велел впустить ее.
Старуха шла неспешно, точно глумилась над княжеской бедой, точно невдомек ей было, что вестей о сыне Любим ждет как глоток воздуха. Во дворе наступила тишина. Замолчал старый хванец, стихли причитания няньки Миролюба, невесть как оказавшейся среди воинов. В этой немой тишине слова Помощницы Смерти казались дикими, их не хотелось слышать. Старуха сказала, что нашла сверток на пороге своего дома. В сверток она не заглядывала, но знает, что там. «Увидела», – коротко пояснила она. Рука Любима не дрогнула, принимая сверток. И голос не дрогнул, когда он спросил, что еще может рассказать женщина. В ответ услышал то, что и ожидал: «Мы не с людьми. Мы не можем объяснить то, что видим. Я не знаю, где твой сын, князь, знаю только, что он жив».
А в свертке оказалась детская кисть, и заледеневший Любим почему-то подумал, что левая – это ведь ничего: получится еще из Миролюба воин. И не из таких получались. А потом осознал, что все это – правда, и был бы рад окунуться в спасительную черноту, когда не знал и не ведал, что творил, только разум был ясным. Словно боги снова над ним смеялись.
Еще в свертке оказалась карта: истрепанный лист пергамента, на котором была обозначена пограничная часть княжеских земель. В том месте, где Стремна впадала в море, был нарисован неведомый Любиму знак, а над ним на правильном словенском написано: «Через два дня мы пройдем по Стремне. Мы не должны видеть ни одного твоего воина. На третий день ты получишь сына».
Теперь Любим ясно осознал, что боги насмехались. Сын – или десятки сожженных и разграбленных деревень… Сын – или сотни безымянных людей…
Краем глаза он увидел, как свирский воевода дернулся. Видно, тоже прочел.
Любим обратился к Помощнице Смерти, раз за разом заставляя старуху рассказывать о том, что она видела, понимая при этом, что все это бесполезно, что он не может отдать земли своих отцов… и сына тоже не может отдать. Будь прокляты эти квары! И Свирь с ее воеводой!
Любим даже не заметил, что Всеслав исчез со двора. Той же ночью исчезли все его воины. Впрочем, тех воинов и было-то всего две дюжины. Любим уже готов был поутру отправляться за ними в погоню – мнилось ему, что свирский воевода так отомстил за обиду: отнял единственного сына. Но слуги сказали, что воеводин сын остался в княжеском тереме с одним из свирских воинов. И Любим передумал снаряжать погоню. Для него начался еще один долгий день поисков.
Вечером вернулся свирский отряд, сократившийся на треть, и на руках вошедшего во двор воеводы забылся в беспамятстве Миролюб. Князь едва помнил, как прижимал к себе сына, как звал лекаря да не хотел отдавать ребенка даже рыдающей Милонеге. Проклинал богов за сверток, что принесла Помощница Смерти, и благодарил за то, что все же вернули сына.
Лекарь уложил ребенка тут же, на плащ, постеленный воеводой Свири. Любим заметил, что Всеслав бережет правый бок.
– Как нашел? – хрипло выдавил Любим.
– Хванец сказал: «Жив, но под землей. Чужой ведун зовет его в чужой обряд». Обряд – это квары. А квары всегда у воды. Мы у реки искали.
– Мы эту реку едва вспять не повернули, – зло выдавил князь. – Не было его там!
– У самой реки не было. Но в лесу землянка была, – не отрывая глаз от ребенка, ответил Всеслав. – Один из молодых псов от дома за нами увязался, да по дороге отстал. Думали, назад в Свирь вернулся, а он сегодня нас догнал. Его, видно, волки потрепали. Златка твоя рубашонку братову дала, вот пес мальчонку в землянке и нашел.
Князь смотрел на Всеслава и еле сдерживал ярость. На себя – за то, что не стал вслушиваться в бред хванца, на проклятого хванца – что не мог сказать раньше, до того, как покалечили Миролюба, на воеводу – за то, что он успел, смог, в то время как сам Любим так и не сумел найти сына… да еще на то, что так и не взял себе Любим лобастого свирского щенка. Резко отвернувшись, он увидел, как Милонега гладит сына по голове – точно так же, как когда-то Добронега гладила Радима целую жизнь назад. А потом мальчик пошевелился и со стоном повернул голову. Унизанные перстнями пальцы Милонеги запутались в седых прядях. Милонега согнулась, будто ее ударили, и беззвучно зарыдала, а позади них вдруг послышался жалобный вой. Любим обернулся на звук. На руках одного из воинов скулила крупная собака с перевязанными шеей и боком. То ли о себе она жалела, то ли о мальчонке. Милонега распрямилась и посмотрела на воина с собакой. Тот смутился и отступил за спины товарищей, словно боясь, что пса сейчас выкинут со двора.
– Кликните Надина. Пусть он пса посмотрит, – неестественно спокойно произнесла Милонега, а потом, не удержавшись, всхлипнула в голос и ухватилась за запястье мужа: – Пусть Всеслав просит все что захочет! Мы у него в долгу неоплатном!
И сжала так, что у Любима рука занемела. Князь медленно повернулся к Всеславу и, едва взглянув в его глаза, сразу понял, что тот попросит.
На следующий день лекарь сказал, что Миролюб оправится, не просто, не скоро, но оправится, и Любим смог наконец отойти от постели сына. Милонега же так и поселилась в детской на долгие месяцы.
Свирцы собирались уезжать. Любим вышел во двор и долго смотрел на то, как два воина пытаются придумать, как устроить на седле собаку, чтобы та перенесла дорогу.
– Телегу возьмите, – сказал он наконец. – Медленней, зато пес ваш цел будет.
Воин помоложе засиял улыбкой и бросился вслед за Надином, князевым псарем, который, заслышав слова князя, уже спешил через двор. А сам Любим все ждал, чем же попросит отплатить воевода.
Воевода появился во дворе один; видно, сын его еще был на женской половине – прощался со Златой. Любим смотрел на то, как идет в его сторону Всеслав, и снова злость поднималась в груди. Злость на себя, на воеводу, на богов.
– Князь, хванец исчез! – откуда-то сбоку вынырнул перепуганный дружинник. Любим все-таки приказал заковать старика в железо, чтобы потом решить, что с ним делать.
– Как исчез?! – громыхнул князь.
И, распекая бледнеющего на глазах воина, князь уже понимал, как удалось исчезнуть хванцу. Он мог наказать охрану, мог хоть до смерти запороть половину челяди, виновного все равно не покарает. Потому что виновный даже не замедлил шага, направляясь к Любиму через двор, и глазам было больно от парадного алого плаща. Двор заполнился взбудораженными людьми. Кто-то шептал про исчезнувшего хванца, где-то скулила раненая свирская собака, а Всеслав остановился напротив Любима, и у него хватило наглости громко произнести:
– Дозволь просить, князь.
И Любиму ничего не оставалось, как кивнуть, сжав зубы.
– Освободи Свирь от княжеского права. Пусть твоя охрана прекратит брать то, что ей глянется. А ты уж ей пример покажи.
Любим не помнил, как в его руках оказалась плетка. Осознал, что сжимает упругую рукоять, только когда хлыст рассек воздух и прочертил полосу по лицу воеводы Всеслава. Тот словно чуял – прикрыл глаза ладонью. Мог бы и плеть перехватить, но не стал. И Любим кожей почувствовал, что весь двор смотрит на него, что сейчас каждый видит, как он отблагодарил спасителя своего сына. И не объяснишь им ничего. Впрочем, он князь. Он не должен объяснять.
– Так что, князь? – утерев кровь с лица, спокойно переспросил Всеслав, словно и не было ничего.
– Я исполню твою волю, Всеслав, – негромко ответил Любим и даже не добавил то, что так рвалось из груди: «Берегись!»
Всеслав со своими воинами и с частью княжеских в тот же миг умчался в Свирь, ощетинившуюся клинками и приготовившуюся к встрече с кварами. Квары все же вошли в Стремну, как и было сказано в свитке, но вновь пришлось им повернуть назад. Как и десятки раз до этого.
А Любим сдержит свое слово. Больше ни один воин не возьмет в Свири то, что ему по нраву, без согласия. И он сам будет подавать им пример. И спустя месяцы, приехав в Свирь, он увидит, что Добронега знает о том, что случилось на княжьем дворе, хотя готов будет голову положить за то, что не Всеслав рассказал ей об этом. Воевода не стал бы, потому что прекрасно знал, что женское сердце услышало бы это невысказанное «Берегись!».
Любим почти заставит себя забыть о Добронеге. Квары помогут. Квары, которые снова как одержимые будут рваться вглубь земель через Стремну раз за разом. И он почти позабудет о синеглазой жене воеводы. Почти…
Они увидятся снова лишь спустя годы, когда Свирь будет хоронить своего воеводу. Вдова воеводы будет кротка, тиха, но, прощаясь с князем, бросит на того один-единственный взгляд – и Любим поймет, что она действительно услышала его «Берегись!» и не забыла того, что сказал Любим в порыве ярости годами ранее. Верно, будут те, кто не поверит в то, что Всеслав погиб от кварской стрелы. Но лишь одна Добронега будет знать точно, что это – цена больной княжеской любви. Той самой, настоящей, которая остается на всю жизнь, как говорил когда-то младший брат Любима, алея ушами.
Но, может, все же прав был как раз Любим, когда потешался над мал
