Через несколько минут Элизабет опустила чемоданчик и стеклянно звякнувший пластиковый пакет на ступеньку крыльца и отперла парадную дверь викторианского дома. Почту из висевшего на внутренней стороне двери проволочного ящика никто пока не вынул: открытки, присланные жившим наверху девушкам, казенные желтые конверты, адресованные хозяевам всех пяти квартир, напоминание о задолженности за газ для миссис Кириадес и письмо из Брюсселя – для Элизабет.
Поднявшись в квартиру, она наполнила ванну и, уютно погрузившись в воду, вскрыла конверт.
Если Роберт решал написать письмо – в добавление к коротким паническим телефонным звонкам, – это обычно означало, что он чувствует себя виноватым. Или что работа в Комиссии и вправду связывает его по рукам и ногам, не оставляя времени даже на то, чтобы слетать домой и повидать жену.
«…до ужаса много работы… скучный доклад британской делегации… на следующей неделе в Люксембурге… надеюсь в субботу попасть в Лондон… короткие каникулы Энни…»
Элизабет опустила письмо на коврик у ванны, улыбнулась. В письме было много уже ставших для нее привычными фраз, и она не смогла бы честно сказать, каким из них верит, но, по крайней мере читая их, ощутила прилив нежности к Роберту. Она соскользнула пониже, теплая вода сомкнулась поверх ее плеч. Зазвонил телефон.
Голая, роняющая капли на ковер гостиной, она прижала трубку к уху, привычно гадая между делом, подается ли на трубку электрическое напряжение и не обладает ли мокрое ухо проводимостью, достаточной для того, чтобы разряд саданул ей прямо в мозг.
Звонила мама, желавшая узнать, сможет ли она завтра приехать в Туикнем к чаю. Ко времени, когда Элизабет дала согласие, она уже высохла. Снова лезть в ванну не имело смысла. Она набрала брюссельский номер и стала слушать длинные европейские гудки. Воображение рисовало ей захламленную гостиную – груды книг и документов, полные пепельницы, немытые чашки, – которую оглашал своим блеянием одинокий телефонный аппарат.
В прихожей принадлежавшего Марку и Линдси домика стояли детская коляска и складной стульчик, поверх которых хозяева обменивались приветствиями с гостями. Элизабет по традиции, унаследованной со студенческой поры, протянула Марку бутылку вина.
Войдя в «двойную» гостиную (две комнаты, соединенные пробитым в разделявшей их стене широким проходом), Элизабет приступила к исполнению ритуала – настолько привычного, что ей давно уже стало казаться, будто она, улыбаясь, разговаривая и жестикулируя, выполняет загодя написанную кем-то программу. Время от времени Марк и Линдси помимо нее приглашали кого-то еще. Сегодня у них в гостях были жившая на соседней улице супружеская чета и одинокий, что сразу внушило Элизабет определенные подозрения, мужчина. Она и не заметила, каким образом у нее в пальцах появилась зажженная сигарета, а во рту – вкус красного вина.
Это были самые старые из ее друзей, связанные с ней общим жизненным опытом. Иногда Элизабет думала, что, познакомься они сейчас, вряд ли смогли бы так сблизиться; тем не менее их дружба оставалась на удивление теплой. Линдси была существом порывистым, склонным командовать другими; Марк – человеком домашним, лишенным сколько-нибудь определенных амбиций. Лет до тридцати они еще приглашали к себе гостей, среди которых попадался кто-нибудь, отчаянно старавшийся произвести на остальных впечатление рассказами о собственной важности или демонстрацией недоступной прочим политической мудрости, однако теперь их вечеринки превратились в непритязательное дружеское общение. Тридцативосьмилетней Элизабет они служили напоминанием о том, как мало, в сущности, изменений происходит в их жизни. Серьезным событием можно было считать разве что появление детей. В скором времени разговор непременно коснется их поведения и школы, и Элизабет попробует отключиться – отчасти потому, что на нее эта тема навевала скуку, а отчасти – потому, что причиняла безотчетную боль.
Вообще говоря, Линдси почти оставила попытки приглашать одновременно с Элизабет холостяков. В течение двух или трех лет их троица неизменно дополнялась каким-нибудь одиноким мужчиной той или иной разновидности – отчаявшимся, разведенным, пьющим, но чаще всего вполне довольным своим положением.
– Твоя беда в том, – сказала однажды Линдси, – что ты отпугиваешь мужчин.
– Беда? – переспросила Элизабет. – А я и не заметила, как попала в
– Ты понимаешь, о чем я. Посмотри на себя. Ты такая уверенная в себе, такая хладнокровная, всегда безупречно одетая… Вылитая Анук Эме…
– Послушать тебя, так я почти старуха.
– Ты понимаешь, о чем я. Мужчины – существа на самом деле робкие. С ними нужно поласковее. Пусть почувствуют, что им ничто не грозит. Во всяком случае поначалу.
– А потом делай с ними что хочешь?
