– Как же вы живете здесь? – продолжала задавать вопросы Марин. – В холоде, голоде, так еще и теперь без нормального освещения?
Лабушер грустно улыбнулся.
– Обитатели этого «квартала» давно свыклись со своей долей, – сказал он. – Мы все привыкли к трудностям, привыкли к тому, что нас к людям не приравнивают и соответствующих условий не предоставляют. Месье Сеньер дал всем нам кров, он дал возможность работать, предоставил более-менее приличную охрану здоровья. К тому же, у нас есть такой великий покровитель, как вы, мадемуазель. Потому могло быть и намного хуже. И вот если станет хуже – даже уродцы, в большинстве своем, потерявшие всякое желание жить, восстанут против тех, кто захочет их окончательно сравнять с дерьмом.
– Месье Лабушер, позвольте спросить кое-что у вас? – произнесла Марин, слегка смутившись.
– Разумеется, мадемуазель, – ответил Жероним и вновь улыбнулся. – Постараюсь ответить с предельной честностью.
– Вы, сколько я себя помню, служите в цирке, – издалека начала Марин, замедлив шаг, – но при этом я никогда не интересовалась обстоятельствами вашего появления в нем. Более двух десятков обитателей вашего «квартала» мне поведали свои истории. Поведайте же и вы, прошу. Как вы попали в наш Рай?
Лабушер резко остановился. Вопрос Марин сильно его удивил и по-настоящему обескуражил, если не сказать, что напугал. Никому прежде он об этом не рассказывал; даже Моррейн никогда этой темы не касался, а коллеги по Апельсиновому клубу считали некорректным интересоваться подобным у Лабушера, считая это некоторым видом непочтения. Сначала Жероним хотел соскочить с ответа, но Марин оказалась настойчива, так что нехотя ему пришлось (с некоторыми утайками и подменами) рассказать свою историю:
– Месье Сеньер нашел меня в одном из многочисленных французских пансионов для людей с отклонениями развития, если проще – в приюте для ненормальных. Тогда только-только формировался «квартал» уродов, и для его наполнения требовались люди с яркими отклонениями. Я со своим белым телом, белыми волосами и фиолетовыми глазами оказался как раз кстати. Стоит признаться, что единственное, что я помню из того периода своей жизни, так это ужаснейшие условия содержания. Мне тогда было около тридцати лет, а содержался я в том пансионе с детства. Ничего, что было до моей жизни в пансионе, я вспомнить не могу, потому что не помню, словно воспоминания о ранней жизни стерли из моей памяти навсегда. С тех пор, когда месье Сеньер вытащил меня из пансиона, я служу цирку и зрителю. Уже долгие двадцать лет.
– Господи, и представить тяжело, что вам пришлось пережить тогда, – произнесла Марин. – Я удивлена, что в таком почтенном возрасте вам удается выглядеть столь молодо.
Лабушер поблагодарил Марин и достал из кармана жилета серебряные часы. Посмотрев на часовую стрелку, потом переведя взгляд на небо, Жероним устало вздохнул и убрал часы обратно.
– Темнеет, мадемуазель, – сказал он. – Чтобы вам не оставаться на холоде в темноте, предлагаю пройти ко мне в шатер и выпить по чашке горячего кофе. Там заодно и продолжим беседу. Как вы смотрите на это?
– Я думаю, что лучше…
Не успела Марин договорить, как оказалась напугана грохотом пушечной канонады, раздавшейся с другой стороны цирка. Вслед за ней со всех сторон послышалось многочисленное гарканье ворон, разлетевшихся по округе. Поразительной мощности пальба повергла в ужас уродцев, чрезвычайно впечатлительных по натуре из-за постоянных издевательств и пыток. Многие из них стали метаться внутри клеток, грызть и бить стальные прутья, кричать и биться в истерике. Мадам Монблан, чья клетка была расположена вблизи нахождения Марин и Лабушера, неистовым воплем отозвалась об этом:
– Это знак! Это предупреждение! Это знак! Это предупреждение! Господи, ты шлешь нам всем подсказку! Наступит что-то действительно страшное! Нам не избежать! Никому не избежать! Что же случится?! Случится ад земной, и крики пушек этому доказательство!
Из-за слов Мадам Монблан, показавшихся пророческими, оставшиеся уродцы, не подвергшиеся массовой истерии, также потеряли над собой контроль. Как взбешенные животные перед забоем, они чувствовали что-то нехорошее, и потому инстинктивно предупреждали и себя, и остальных. Марин, опомнившись после внезапного грохота, бросилась к уродцам и пыталась их успокоить:
– Не волнуйтесь, друзья, не волнуйтесь, – приговаривала она, склонившись над клетками, – это всего лишь выстрелы цирковых пушек; они означают, что скоро посетителей ждет что-то очень интересное!