И приходит ночь полностью

С преувеличенно раздраженным вздохом она подтащила стул к креслу и села. Ее колени почти касались его.

– Давай я.

Хэл взглянул на нее так, словно собирался отказаться, но затем молча протянул руку. Его смирение удивило ее, но она никак не прокомментировала свои действия и застегнула пуговицы так же аккуратно, как зашивала рану. Жар распространился по щекам от их теплой, почти знакомой близости и ощущения его пристального взгляда на ее руках.

Последняя пуговица прошла через прорезь слишком тяжело, оставив ноющую вмятину на подушечке большого пальца.

– Все.

Когда Рен выпрямилась, они оба вздохнули с облегчением. Однако дискомфорт сохранялся, такой же громоздкий, как и тяжесть их перемирия. Он буквально упал на ее плечи. Хэл все еще был для нее загадкой. Если собирается доверять ему, она должна узнать что-то о нем – что-то правдивое. Если они собираются работать вместе – если она хочет забыть обо всем, что он сделал в прошлом, – ей нужно узнать больше о нем.

– Прошлой ночью ты сказал, что я могу спросить тебя о чем угодно.

– Да, – настороженно подтвердил он.

– Сначала я должна сказать, что не хотела… – Она оборвала себя с разочарованным вздохом. Заправив прядь волос за ухо, она попыталась еще раз: – Я говорила такие вещи, которые, возможно, были несправедливы по отношению к тебе. Прости. – Явно почувствовав нерешительность в ее голосе, он промолчал. – Но при этом я не могу забыть, кто ты такой. Если мы собираемся работать вместе, я должна понимать тебя. Ты сказал, что не веришь в Бога. Почему? Почему ты?..

К счастью, он избавил ее от необходимости заканчивать фразу.

– Я не верю в Бога. Но Бог – это что-то свое для разных людей. У каждого из нас есть то, во что мы верим настолько сильно, что готовы убивать ради этого.

– Что это для тебя?

Хэл глубоко вздохнул, и на мгновение Рен испугалась, что он откажется отвечать.

– Моя семья. Моя страна. Я был первым, кто проявил родовую магию за два поколения. Я верил, что у меня есть дар – и долг. Не только для того, чтобы отец мной гордился, но чтобы защищать слабых. Чтобы быть полезным.

«Чтобы быть полезным». Рен вздрогнула от знакомого чувства.

– И в это ты до сих пор веришь?

– Нет. Больше нет. – Хэл опустил взгляд. – Некоторые боги фальшивы. – Она молчала, ждала, пока он продолжит. Но он лишь вздохнул. – Я устал. – Она поверила ему. Он произнес эти слова таким тоном, словно за минуты состарился на десять лет. – Возможно, мы сможем поговорить об этом в следующий раз.

– У тебя ужасные защитные механизмы.

– Да. – Он вяло улыбнулся, едва заметно приподняв уголки губ. – Я знаю.

Молчание было почти дружеским.

Рен мало в чем была уверена в своей жизни. Однако она всегда знала, так же точно, как циклы луны, что Весрия была врагом, а Хэл – худшим из них.

Если он не такой, каким она его считала, то что в итоге? В чем еще она ошибалась? Доверие и понимание – возможно, еще сочувствие – создали этот союз между ними. Но после всего, что она потеряла, как она могла поверить, что именно доброта, а не жестокость, – путь вперед?

Пока Рен могла признать только то, что она очень устала. Так устала от споров с Хэлом Кавендишем. Поэтому она просто позволила себе подчиниться этому новому порядку. Рен неуверенно протянула руку и положила ее ему на колено.

– Спасибо. Я знаю, как сложно говорить о войне.

Хэл не отводил взгляда от ее руки.

– Конечно.

– Не знаю, есть ли что-то, ради чего я готова убить. Однажды я подумала об убийстве – в нашу первую встречу. Но я не смогла этого сделать. Ни ради своей страны, ни ради друзей. Ни даже ради себя. Наверное, я просто слишком слабая.

– Это не делает тебя слабой. Милосердие – самая сложная вещь.

Вот только не милосердие пощадило его, а чистый эгоизм. Ее горло сжалось.

– Спасибо.

– Может, я ошибаюсь, – задумчиво произнес он. – У меня все еще есть то, ради чего я бы убил. Но, может быть, самые важные вещи – которые действительно движут нами – те, ради которых мы не убиваем, а ради которых умрем.

Рен замерла и опустила руку. Она чувствовала себя странно опустошенной без тепла его тела и мерного жужжания ее магии между ними. Могло ли это быть правдой? Она всегда знала, что была безрассудной – действовала так, что, по словам Уны, ее могли убить. Но она никогда не действовала необдуманно. Только по убеждению.

– Я не философ, но надеюсь, это правда.

– Как бы там ни было, – сказал Хэл, – я рад, что ты не убила меня.

Она тоже была этому рада.

Рен пыталась вернуть себе легкомыслие, но ничего не получилось. Она не смогла придумать ни единой колкости. Рен могла думать только о том, как он выглядел в тот день, когда она впервые увидела его много лет назад, холодный и бесчувственный. Замешательство преследовало ее даже сейчас. Почему он оставил ее в живых?

«Милосердие – самая сложная вещь».

– Я давно хотела тебя кое о чем спросить, – неуверенно произнесла она.

– О чем же?

– Я говорила, что видела тебя во время битвы на реке Мури, – нерешительно начала она. – А ты видел меня?

Его лицо снова стало непроницаемым.

– Я так не думаю.