И смолкнет звон мечей полностью

К ночи у Грейва началась лихорадка. Он знал это состояние. Нередко оно начиналось после боя, когда живая плоть оказывалась иссечена железом. Обычно озноб проходил через несколько дней, а при должном лечении и раньше, но он знал, что однажды это может закончиться скверно.

В эту ночь ему приснилась Кристина. Раньше она часто приходила к нему во снах. Иногда просто садилась рядом с ним, укладывала голову ему на плечо и тихо напевала колыбельную — ту самую, которую пела их маленьким детям. В такие ночи ему не хотелось просыпаться, а утром на него тяжким грузом наваливалась тоска, от которой сложно было избавиться.

Но чаще всего сны были иными. Она страдала и умирала на его глазах. Он видел ее отчаяние, слышал ее крики, изо всех сил стремился защитить ее, но ноги, как на беду, были скованы и неподвижны, а бесполезные руки искали и не находили в ножнах меч. Иногда и руки не чувствовались, словно их не было… И тогда он просыпался от собственного крика, в холодном поту, тайком от товарищей утирая скупые слезы.

Со временем Кристина стала приходить к нему все реже, порой вместе с детьми, и он разговаривал с ними. Но в последнее время даже во сне он понимал, что это не по-настоящему.

А этой ночью, после ранения, когда его измученное тело сотрясалось от горячечной дрожи и пылало разыгравшейся болью, его мозг породил странную грезу. Темно-каштановые кудри Кристины в его болезненном видении вдруг перемешались с золотистыми локонами леди Ройз, а сливово-черные глаза любимой женщины вдруг вспыхнули ярким изумрудным светом. В лихорадочном бреду два образа смешались воедино, слились в странном танце — одна кричала от страха и звала за собой, другая утешала, склоняясь над постелью и трогая прохладными пальцами пылающий жаром лоб.

Проснувшись утром и с помощью безмолвного прислужника утолив жажду горьким питьем, которое оставил для него лекарь, Грейв смутно понадеялся, что златовласая красавица снова навестит его, ведь она так и не добилась никаких признаний. Он даже поразмыслил над тем, в чем готов был ей уступить и что поведать, а чего не стал бы рассказывать ни при каких обстоятельствах.

Но она не пришла.

Еще один день и последовавшая за ним ночь стали для него сплошным кошмаром. Болела разбитая голова, болел сломанный нос, невыносимо зудели рваные ссадины, оставленные плетью на его теле, суставы ломило от разыгравшейся не на шутку лихорадки. Он грезил наяву: ему казалось, что он видит перед собой леди Ройз и пытается что-то ей сказать, но она исчезает, оставляя вместо себя расплывчатый образ Кристины.

Третья ночь измучила его окончательно, иссушив мозг тяжелыми видениями, в которых умирала от рук врагов Кристина, умирала от его собственной руки златовласая красавица в сияющих доспехах, умирал он сам — снова и снова корчась в муках, — и почему-то никак не мог умереть…

Днем он думал о ней и гнал от себя дурные мысли. Почему он вдруг решил, что она придет? Может, она уже и думать забыла о нем? Хотя нет, едва ли. Разве забудешь, что треть твоих солдат перебита, когда стенания вдов до сих пор слышны из распахнутых окон?

Быть может, она обдумывает, какую казнь выбрать для него и его выживших людей?

Об их судьбе он ничего не знал. Ни стража, ни прислужники не разговаривали с ним и не отвечали на его вопросы. Эта неизвестность и беспомощность была едва ли не хуже пыток в подземельях.

Чтобы хоть как-то отвлечься от боли и от навязчивых мыслей о своих людях и хозяйке замка, Грейв занимал себя тем, что пытался выбраться из оков. Не то чтобы он питал большие надежды, что ему удастся разжать толстые и добротно склепанные соединительные звенья или выдрать кусок металла из остова лежака, к которому они были прикованы, но это было хоть какое-то занятие. Чем дальше, тем больше его бесило беспомощное положение, на которое его обрекли, неспособность сделать что-либо самостоятельно, даже почесаться, не говоря уж о прочих плотских нуждах.

Он уже готов был молиться, чтобы кто-нибудь пришел и сообщил ему, когда и как он будет казнен, лишь бы добиться хоть какой-то определенности.

В таком состоянии и застала его леди Ройз, когда он в очередной раз остервенело рвал оковы, а на самом деле попросту зря сдирал кожу с запястий.

Он поднял на нее глаза — и испытал новый прилив раздражения.

Вот дерьмо! Она опять видела его в унизительном положении, обездвиженным, неспособным с честью держать ответ за свои поступки…

А сама была красива и держалась с поистине королевским достоинством.

Она в течение нескольких дней не заходила в комнату, где выздоравливал после полученных ран наемник Грейв. Но ежедневно справлялась о его здоровье у лекаря, и тот охотно отвечал, радуясь, что леди не предпринимает попыток нарушать приличия и опекать раненых мятежников самостоятельно. От лекаря она знала, что трое суток Грейв провалялся в горячке, но сильный организм воина и правильно подобранные снадобья побороли ее, и теперь пленный пошел на поправку. Однако вместе с выздоровлением он стал проявлять некоторую нервозность, крайне недовольный тем, что остается прикованным к постели.