И смолкнет звон мечей полностью

— Не знаю, Филипп… Но благодаря этому мы победили, а они проиграли. Они потеряли своего вожака, и это подкосило их решимость. Если бы тот рыцарь убил меня…

— Разбойник!

— …исход боя мог быть совсем иным.

Старый лекарь пожал плечами.

— Провидение божье…

— Я хочу его видеть, — Гвен отложила зеркало и оправила на себе платье. — Вы говорите, его повели в подземелье?

— Скорее, потащили… Миледи, умоляю вас… ну послушайте меня хотя бы один раз! Не надо вам туда ходить! Если он способен говорить, ваши верные слуги добьются от него признаний.

— Мне нужны не признания, — резковато ответила Гвен и вышла из своей комнаты.

С каждым шагом она нервничала все больше. А если она не успеет? Если он уже умер от полученных ран? Или его уже замучили насмерть во время допроса?

У входа в подземелье она прихватила со стены факел и ускорила шаг. Каменные ступени были слишком круты и местами покрыты плесенью, поэтому ей приходилось быть осторожной, но все же она торопилась.

Почему-то для Гвен было важно узнать, отчего враг пощадил ее, обрекая самого себя на смерть.

Она должна была успеть.

Дойдя до коридора с чередой тяжелых дверей, она принялась заглядывать в каждую. Почти все темницы были заняты — в плен было взято много разбойников, посягнувших на мирную жизнь замка. Избитые, окровавленные, корчащиеся от боли в ожидании допросов люди походили один на другого, и Гвен засомневалась, сможет ли она узнать того самого рыцаря. Впрочем, она помнила, что тот был высок.

Очень высок и широк в плечах — пока среди пленных ей такие не попадались.

Гвен сбилась со счета, какую камеру открывала, когда, наконец, нашла то, что искала. В этой камере дверь была приоткрыта — и она отличалась от остальных тем, что узник в ней был один, а допрашивающих двое.

Да, он был весьма высокого роста. Его вздернули на железном крюке, вделанном в каменную стену, привязав за запястья. Обычно в таком положении люди могли стоять на ногах, но этот упирался в пол коленями. Человек, что его допрашивал, стоя в полный рост, лишь слегка наклонялся к его лицу.

Он был еще жив. Похоже, он только что пришел в себя — после того, как его окатили из ведра холодной водой.

Гвен успела.

Сколько времени прошло до того, как он очнулся, он не мог бы сказать даже под пыткой. Впрочем, пыткой было само возвращение сознания: разбитую голову разрывало от боли, крепко связанные над головой руки, державшие вес безвольного тела, онемели, выкрученные в суставах плечи горели огнем. Он попытался переместить вес на ноги, чтобы хоть немного ослабить боль в руках, и понял, что его поставили в унизительную позу — на колени, пристегнув лодыжки к полу железными скобами.

Рукам действительно стало чуть легче — если можно как-то выразить степень боли, охватывавшей все тело, но теперь заныли колени, приняв вес и соприкасаясь с неровной и твердой каменной поверхностью — похоже, он был в подземелье. Хоть немного переместить ноги не удалось: он был зафиксирован в оковах прочно и таким образом, чтобы поза доставила ему как можно больше неприятных ощущений.

Жестоко болели ребра — при каждом вздохе тело словно пронзали тысячи толстых игл. Сломаны, что ли? Но как? Боль такая, будто по нему потопталось стадо лошадей. Хотя, может так и было — кто знает, что случилось после того, как он мешком свалился с коня?

В довершение ко всему было адски холодно. И мокро. На нем не было никакой одежды, и, похоже, его только что окатили холодной водой.

Безумно хотелось пить. Он попробовал слизнуть с губ капли воды, стекающие с мокрых волос по лицу — вкус воды, смешанной с его собственной кровью, оказался солоноватым.

Но больше всего докучала боль. Боже всемилостивый, тело будто окунули в боль целиком.

В тишине подземелья Грейв услышал собственный хриплый стон.

— Очухался? — беззлобно спросил кто-то, кого он не мог разглядеть.

Ресницы Грейва слиплись от запекшейся крови, веки опухли — он с трудом сумел их разлепить. Сквозь узкую щель между веками он видел лишь пляшущие огни факелов вокруг себя и размытые тени, неясно меняющие очертания.

Одна из теней склонилась над ним, схватила за нависшие над лицом мокрые волосы и задрала голову Грейва кверху. Ее тут же пронзило огненной болью. Воспаленные, заплывшие кровью глаза закрылись сами собой, из сухого и саднящего горла снова вырвался стон.

— Я же говорил, что этому могила пока не светит. Пусть вначале развлечет нас беседой.

— Если он хоть что-то соображает. Как из него мозг не вытек, после такого-то удара, просто диву даюсь.

— Эй! Это ты был у них главный?

Грейв заставил себя разлепить глаза. Пересохшие губы растянулись в насмешливой улыбке.

— Смеется… Боже милостивый, ты посмотри на него! Он смеется! Что я такого смешного сказал?!

Чья-то рука по-прежнему держала его голову за волосы, а другая рука в перчатке из грубой кожи с металлическими накладками с размаху встретилась с его лицом. Губы лопнули, будто спелые помидоры, по подбородку заструилась теплая кровь. Раненая голова буквально взорвалась болью от удара, и Грейв опять не сумел подавить стон.

Гребаный слабак.