— Я, дяденьки, испугался! Ходил на поле траву собирать для бабки своей, она у меня травница, травами лечит, в Колядово живёт, а тут как даст! Как лупанёт! Со мной рядом — вжик! Вжик! Я тикать, а тут вы. Что я вам сделал? Отпустите!
— А врать-то горазд! — старший из полицаев качал головой. — Партизан ведь, по харе твоей наглой видно — партизан! Оружие где?
— Какое оружие? — Петро обрадовался, вспомнив, что ненужный «эм-пэ» оставил у «тридцатьчетвёрки». — Какой партизан? Я из Колядово!
Он хотел сказать что-то ещё, но вдруг столкнулся взглядом со «своим» полицаем…
В этот момент вдалеке, там, где шёл бой, здорово громыхнуло!
Все от неожиданности присели.
«Сдаст! Точно, сдаст! Сволочь!»
— Мужики, это наш, — полицай-предатель смотрел на Петра в упор. — Я его сперва не узнал, морду-то вон — упахал. Через дом от меня живёт.
Петро не поверил своим ушам.
И тут снова громыхнуло.
— Так, хлопцы, пора до дому, — старший потерял к Петру всякий интерес, повернулся к нему спиной. Вглядывался в лес, в направлении невидимого боя: — Как бы сюда не долетело. А господа немцы и без нас справятся.
Двое шагнули за старшим, третий повернулся к Петру:
— На!
Дальше всё произошло очень быстро. Понятный кивок головой в сторону трёх спин. И финка, которую взял Петро из ладони полицая, летит в старшего. Другой нож — «своего» полицая — взрезает спину второго.
— Догоняй!
В падении Петро ухватился за сапог уцелевшего врага, тот повалился на землю и захрипел. Чужая кровь брызнула на лицо…
— Вставай! — тот, которого Петро считал предателем, вытирал нож о куртку убитого. — Меня Иваном зовут… Здесь рядом на поляне ещё двое этих, с повозкой. На повозке пулемёт. Приказ у нас: из леса фрицев поддержать, в спину нашим.
— Нашим? — повторил за полицаем Петро. И неожиданно взъярился: — А ты кто?!
— Предатель, — полицай опустил голову и — поднял её снова. В глазах блеснул странный огонёк. — Я сегодня умру. Я знаю. И хочу человеком остаться. Веришь? — Не дожидаясь ответа, полицай скомандовал: — Бери винтовку, пошли.
Два выстрела слились в целое.
Двое — один рядом с лошадью, другой в повозке возле станкового пулемёта — мешками рухнули: первый в траву, второй в повозку.
Иван и Петро вышли на поляну.
Кто из них промахнулся, они поняли через мгновение.
Лежащий в повозке полицай вдруг приподнялся. И последнее, что запомнил Петро, был наган, зажатый в руке полицая, а затем раздался хлопок выстрела.
Немцы отошли.
— Ненадолго, — вздохнул Голуб. И взглянул на старшину: — Сколько времени прошло, как Петро от нас убежал? Мои часы долго жить приказали.
— А со своими я ещё правнуков понянчу, — добродушно ухмыльнулся Курочкин и, отложив в сторону автомат, полез в карман гимнастёрки. — Буре. Серебряные. На цепочке. Так… — Курочкин взглянул на стрелки, посчитал в уме. — Полтора часа всего минуло.
— Значит, до отряда он ещё не добрался. Быстро же нас фрицы в оборот взяли!
— А если его того, хлопнули? — стрелок-радист «тридцатьчетвёрки» озадаченно взглянул на командира. — Слышали ведь, в лесу из винтовок стреляли!
— Типун тебе на язык! — выругался Курочкин и, убрав часы обратно в карман гимнастёрки, из другого кармана достал железный портсигар. Открыл его, глянул, закрыл и выдохнул: — Живой парень! Точно живой!
Маленький отряд занимал круговую оборону. Танк, лишившись возможности двигаться, теперь и стрелять мог только в одном направлении — снаряд вражеской пушки заклинил башню. Два автомата почти без патронов, пистолет, снятый с «тридцатьчетвёрки» курсовой пулемёт да четыре гранаты-лимонки — всё, что оставалось у танкистов.
Фашисты за время боя потеряли танкетку, бронемашину и два бронетранспортёра.
— Последняя атака будет, — предупредил друзей заряжающий. — Вон, у опушки зашевелились.
— Я в танк, — сказал Голуб. — Вдруг кто под пушку подлезет.
Для последней атаки фашисты подтянули артбатарею и четыре орудия ударили по танку разом.
После первого залпа был ранен старшина Курочкин — в плечо и в ногу Заряжающий танка Шарифзян Сарташев, кинувшийся к механику-водителю перевязать раны, получил контузию — взрывной волной его бросило на броню. Стрелок-радист ефрейтор Семёнов, скрипя зубами, сам вытащил два осколка, вонзившихся ему в бок.
Больше всех повезло командиру — «тридцатьчетвёрка» выдержала восемь прямых попаданий; броня уральская не подвела, да и калибр фашистских пушек оказался не тот. Однако, залп, ещё один, ещё — танк полыхнул огнём.
Прекратив артиллерийский обстрел, фашисты пошли в атаку.
Курочкин несколько раз нажал на спусковой крючок и отложил бесполезный автомат в сторону:
— Всё, патроны кончились.
Семёнов погладил горячий пулемёт:
— У меня на одну очередь.
Сарташев стонал, держась за голову:
— Гранату мне дайте! Гранату!
Голуб, придерживая левой рукой правую, перебитую пулей, приказал:
— Живыми не сдаваться. Взять гранаты!
Пулемётная очередь раздалась в тот момент, когда фашистам до танка оставалось метров десять-пятнадцать. Расчёты немецких орудий были уничтожены сразу же.
— Гранатами по фрицам! — опережая командира, закричал Курочкин, и четыре «лимонки» полетели в опешивших фашистов.
