Ланг смотрел спокойно и прямо, без присущего ему раздражения, скуки или злого веселья. Он действительно хотел знать – да что там! – имел вескую причину добиться объяснений, почему в эту ночь ему пришлось мотаться по городу, а потом целый день просидеть возле спящей неадекватной девчонки. И Рене понимала, что должна рассказать; чувствовала, как двигалась челюсть, но не смогла. Прошлое умерло в прошлом, а трупы не ходят и не говорят. Так что ни слова не слетело с потрескавшихся губ, но Ланг её понял. Почувствовал или же догадался – бог его знает. Однако он как-то по-особенному хмыкнул и уткнулся взглядом в бумаги, которые до этого бездумно перебирал. С неожиданным содроганием Рене узнала в них свои ночные отчёты.
– Я могу идти? – шёпотом спросила она.
– Можешь, Роше. – Ланг вздохнул. – Можешь идти и врать этой ненормальной из педиатрии, Фюрсту, кому-нибудь ещё, где и как ты провела эту ночь. Надеюсь, у них не возникнет столько вопросов.
Сарказм оседал на языке жгучей перечной мятой, отчего захотелось промыть рот водой. Но глава отделения имел право на такой тон.
– Вчера вы назвали меня по имени, – зачем-то заметила Рене и мгновенно прикусила язык. Ну, что за дурость? Нашла время!
– Вчера ты от меня ничего не скрывала, – резонно откликнулся Ланг и уселся в большое чёрное кресло, с которым то же мгновение слился.
Ну а Рене, немного помедлив, коротко кивнула и направилась к двери, но надавив на вечно заедавшую ручку, замерла и рискнула спросить.
– Сэр, я… что-нибудь говорила во сне?
– Нет, – пришел лживый ответ. И стало понятно, что Ланг уже обо всем догадался.
Следующее утро выдалось хмурым, прямо как отражение в зеркале. Рене с сомнением разглядывала внушительные синяки под глазами, слушая одну за другой тоскливые песни по радио. Похоже, у диджея тоже выдалась не лучшая ночка. Сутки прошли, но лучше не стало. Рене мрачно посмотрела на воспалившийся шрам, провела пальцем по маленьким гнойничкам, что скопились, точно планеты на Млечном Пути, а затем прикрыла саднившие от бессонницы веки. Что же, надо признать, она выглядела отвратительно. Разодранная кожа горела, глаза покраснели, а общая бледность приблизилась к ланговскому эталону. От пудры пришлось отказаться, потому что та была несовместима с мазями, которые выдала разозлённая Роузи.
Вчерашний разговор с Фюрстом был сложным. Каждый из них понимал, что Рене врала напропалую, но анестезиолог оказался слишком тактичен для откровенных вопросов. Да – уснула. Да – в комнате дежурного резидента. Нет – они попросту разминулись с доктором Лангом, а телефон – вот удивление! – предательски сел. Ну а лицо – банальное следствие нарушения техники безопасности. Четырнадцать часов в секционной кому угодно уничтожат не только легкие, но и любой кожный покров. Так что ей очень жаль, как всё вышло. И это, пожалуй, оказалось единственным честным признанием. На душе было чертовски паршиво.
В ординаторскую Рене влетела аккурат перед стремительным и привычно устрашающим появлением доктора Ланга. В отделении пахло свежей краской и чистотой. Оборудование вернулось на свои места, и теперь ничто не напоминало ни о ремонте, ни о той ночи. Успев обменяться кивком головы с нервным Франсом, Рене наткнулась на тяжёлый взгляд посетившего их собрание доктора Дюссо и проскользнула в глубину комнаты. Подальше от чужих глаз. Ссадины на лице неимоверно чесались, но она постаралась не думать о них, а также о том недоумении, что читалось в глазах коллег. К счастью, с расспросами к ней не лезли.
Устроившись поудобнее на твёрдом стуле, Рене огляделась и заметила Хелен. Медсестра восседала на подоконнике позади одного из ведущих хирургов, заразительно смеялась над его шутками и, очевидно, была совершенно уверена в своей безнаказанности. Что, впрочем, не удивительно. Ведь доказательств у Рене не было. К счастью, это понял и Франс, который бросал в сторону медсестры опасливые взгляды, но неожиданно мудро молчал. Надо же…
Впрочем, все чаяния и ожидания Рене рассыпались в прах, стоило доктору Лангу верхом на сегвее заложить лихой вираж по переполненной ординаторской. Сделав почётный круг, он остановился в центре комнаты, а затем легко и ловко, словно не было в нём двухметрового роста, вскочил на один из столов, подхватил стоявший рядом стул и водрузил наверх. Усевшись на импровизированный трон, глава отделения закатал рукава и носком ботинка столкнул на пол стаканчик с разномастной канцелярией. Этим он привлёк внимание последних галдевших коллег. Они уставились на Ланга, Ланг уставился в ответ, и в ординаторской воцарилась тишина.
– Странные дела творятся в нашем королевстве, – после внушительной паузы неторопливо произнёс он с интонацией, достойной театральных подмостков.
Рене поёжилась и отвела взгляд. Видит бог, в Энтони Ланге умер прекрасный актёр. Яркий. Запоминающийся.
– Десять смертей за одну ночь, две выбитые двери за другую. Какая… поразительная работоспособность там, где нужно. Не боитесь, что правление больницы задастся вопросом о компетентности всего отделения? М-м-м… Что скажете, доктор Дюссо?
