«Разве я сходила с ума, когда увидела впервые того же Цвергиса? Ничего подобного! Я подумала, что он весьма недурен. Весьма недурен! И говорить — могла! Чуешь, Клари?! Вот адекватная реакция! Нет, это помешательство, какое-то помешательство!»
К завтраку предпочла не спускаться. Тихо выскользнув из дома в зимнее утро, я решительно направилась в ближайший лесок и там, по колено утопая в вязком снегу, делала вид, что прогуливаюсь. Я рассчитывала, что холод с физической нагрузкой приведут меня в чувство. Заодно рассуждала.
«Я же разумная? Разумная. Значит, я могу просто перестать о нем думать».
И я принудительно вспоминала сильный загорелый затылок Хрисанфра, отчетливо видела за ним длинную очередь из Зеленохвостых предков и уговаривала себя восхищаться. Древняя ветвь. И порода, ох, какая породистая порода. Это сочетание светлых глаз и темных волос... И мужественность, такая мужественность, как ее... Умеренная.
Восхищаться достоинствами Хрисанфра оказалось подобным набиранию воды в решето: ослепительно-белый образ короля нагло заслонял потенциального жениха, достоинства которого благополучно просачивались через белое сито, оставляя только какие-то капли. У меня получалось только сравнивать.
Крепкие руки Зеленохвостого виделись грубыми относительно белых рук Ингренса, а пальцы — короткими относительно королевских пальцев. Как сравнивать найденную в лесу палку и тонкий смычок, каким водят по скрипке? Так коренастая кривая сосна с изогнутым стволом и беспорядочными лапами во все стороны не идёт ни в какое сравнение со стройным прямым кипарисом.
Да что со мной?!
Я всегда предпочитала таких как Хрисанфр! Шевелюры блондинов мне казались редкими, незаметными, бесцветными, а сами они невзрачными, практически лысыми. То ли дело брюнеты — яркие, контрастные, сочные, с густыми черными бровями... Источник тестостерона, сосредоточие мужественности, силы! А фигуры? Мужчина — он же крепкий должен быть, с крепкими крупными руками, а не завораживающе изящный... Да у короля кожа белее моей! Как такой смог победил в битве за престол? Там сражаются сильнейшие! Как? Почему? Он не в моем вкусе! Не в моем! Не в моем!
Через два часа принудительной злой прогулки, я истоптала весь ближайший снег, промочила ноги, вымоталась от мысленных дрязг, и, наконец, почувствовала облегчение вместе с долгожданным привычным равнодушием. Победа! Я вернулась домой удовлетворенной, но сразу, как упала в кровать...
В памяти вновь проявилось лицо короля, который с легкой насмешкой нежно называл меня по имени.
Зарывшись лицом в подушку, я тихонько завыла, бессильно молотя ногами по матрасу. В воздух взлетели волокна ткани.
«Безрезультатно! Все безрезультатно!»
К обеду я занялась штопкой, пытаясь сосредоточиться хотя бы на простых вещах. Под рукой нижней рубашки, прямо около шва образовалось две дырочки — тонкая ткань не выдерживала частых стирок. Лет десять назад, я бы рубашку попросту выкинула, но теперь я уже не могла позволить себе быть столь беспечной. Поэтому стежок за стежком... Ткань была белой, и я невольно думала о том, кто ещё носит белое...
«Прекрати, куриная голова!»
— Клари, — мама легко стукнула в дверь, приглашая меня на обед. Прятаться от родителей больше было нельзя. Я со вздохом отложила шитье, коварно напоминавшее мне о запретной белой фигуре, умылась, похлопала себя по щекам, внушительно посмотрела в зеркало, призывая чувства к ровному покою, и спустилась в столовую.
Наш фамильный замок был довольно молод — стоял всего четвертый век. Отец построил его, как только женился на маме. Толстые стены, гордые статуи и тяжёлые дорогие ткани, с образующимися от времени проплешинами, напоминали о прошлом величии рода Золотистых, вызывая гордость с кисловатым привкусом перебродившей горечи. Сегодня высокомерный гонор прошлого заменили другие, менее патетичные чувства.
Желание выжить, например.
Король требовал полного подчинения. Не все семьи поклонились ему, не все дали клятву верности. Мы вошли в число тех, кто не клялся — большинство западных семей Лисагора были принципиально против белого чудовища. На непокорных влияли по-разному. На нас давили в финансовом смысле. Неявно, планомерно, постепенно — и весьма успешно. Отец не мог продать ни урожай, ни пушнину, ни дерево, ничего — наши цены перебивали всегда. А когда нам нужно было что-то купить, нам никто не продавал. Мы словно оказались за неприступной стеной. Мы не могли ее видеть, но могли почувствовать и знали, что ветер дует из столицы. Мама несколько раз просила отца умерить гордость, обратиться к королю, но отец был непоколебим. Он говорил, что гордость — величина постоянная, а у нас лишь временные трудности, которые стоит перетерпеть. Отец не мог поступиться своей гордостью тогда, не мог и сейчас — после стольких лет сопротивления. Драконы живут долго... Порой я гадала, сколько еще терпеть. Десять лет? Двадцать? Век?
