Мистраль явился на службу в 8.00 в дурном расположении духа. Перед отъездом он через силу перекинулся с женой парой слов. Она между тем воздерживалась от разговоров о состоянии его здоровья, которое из-за недосыпа становилось все хуже. Одна бессонная ночь тянула за собой другую.
Кальдрон, как обычно, был в кабинете уже в семь. Каждый день, в том числе в отпуске, он вставал в половине шестого. Час спустя насыпал коту в кормушку сухого корма, наливал большую миску воды и уезжал. Жена просыпалась, когда он выходил из квартиры. В кабинете первой его заботой было накормить золотую рыбку. Он брал крохотную коробочку и постукивал о край аквариума, высыпал туда порошок с противным запахом.
В одну секунду Кальдрон оценил, в каком состоянии находится Мистраль, и ничего не сказал. Они почти не говорили друг с другом, но согласились, что «здешний кофе в такое время пить невозможно» и пошли в бар неподалеку от площади Сен-Мишель.
— Жара как будто на спад пошла.
— Да, вот и хорошо. Что сегодня на этот счет болтают газеты?
Кальдрон открыл «Паризьен», лежащую на стойке и уже затрепанную — видно, другие посетители тоже его листали.
— Статей о жаре много. Вчера был введен в действие Белый план.[14] «Протаскивают» министра здравоохранения за плохое руководство в кризисной ситуации. А так ничего особенного. Вот только есть заметка о нашем тройном убийстве и врезка от адвоката Бриаля: тот орет об аресте невиновного и смешивает с грязью полицию и следствие.
Кальдрон говорил об их делах как-то совсем равнодушно. С Мистраля сразу сон соскочил:
— Что-что-что?
— Я знал, что вас заденет за живое! — Кальдрон улыбнулся.
— Угадали. Так и нетрудно было угадать! Уверен, Бальм наградит меня фразой наподобие: «Вот ты и вышел на арену со львами: хочешь остаться живым — шевелись!»
Они расхохотались.
В кабинете Мистраля секретарша оставила две записочки на стикерах. Первая — по поводу звонка девушек из отряда Мистраля: «Ищем беглого шофера по делу Морена, есть прогресс». На второй было написано: «Заведующий лабораторией просил позвонить».
Мистраль снял трубку и набрал номер мобильного Ингрид Сент-Роз. В ее голосе был слышен оптимизм.
— Определили марку машины, которая наехала на Себастьена. «Крайслер-вояджер», модель 2001 года, серебристого цвета. Установили по осколкам фары, разбитой вдребезги. Криминалисты из кожи вон вылезли, чтобы примерно ее восстановить. Хуже пазла из десяти тысяч кусочков, но оно того стоило!
— А цвет как узнали?
— На заднем щитке и номерном знаке мотоцикла есть следы краски. Тот тип подбил мотоцикл правым крылом, фару разбил вдребезги, а крыло оставило на мотоцикле следы краски.
— Браво! Дальше какие у вас зацепки?
— Мы получим записи с камер наблюдения за движением от начала бульвара Сен-Жермен — Института арабского мира — до площади Бастилии, а потом с тех бульваров, которые идут от Бастилии. Наши сотрудники звонят дилерам «крайслера» в Иль-де-Франсе узнать, продавалась ли недавно правая фара, а если получится — кому продавалась.
— Как работается со службой ДТП?
— Прекрасно по всей программе. Никто не считается со временем, чтобы поймать лихача.
— Я позвоню начальнику службы, скажу спасибо. От Себастьена приходили весточки?
— Да, все нормально, лучше быть не может. Он весь день и почти всю ночь по уши в компьютере, так что не скучает. И настроение хорошее: он знает, что за лихачом гонятся, и в больнице за ним уход хороший.
Пока они разговаривали, секретарша положила на стол к Мистралю еще записочку: «Г-н Бальм просит вас, как закончите разговор, зайти к нему вместе с Венсаном».
Перед Бальмом лежала «Паризьен», раскрытая на статье о тройном убийстве. Мистраль с Кальдроном не глядели друг на друга, чтобы не рассмеяться. Первый зам кипел и был готов взорваться. Он грозно тыкал пальцем в статью и орал. Хотя двойные обитые двери его кабинета были закрыты, люди в секретарской слышали каждое слово из рыка первого зама.
— Мне звонили из кабинета министров по поводу этих убийств, спрашивали, что я думаю! Я им говорю — серьезных доказательств пока нет, рано еще связывать серию в Понтуазе с нашей. А тот, конечно, стал проедать мне плешь, как, мол, это важно, как озабочен министр, и бла-бла-бла, и все такое. Да в гробу министр все видал! Он сидит себе в отпуске и думает: «Пускай с теми, кто помер от жары, здравоохранение разбирается!»
Покуда Бальм переводил дух, Мистраль, чтобы вновь завести машину, вставил невинную, казалось бы, фразочку:
— Эти канцелярские крысы всегда так. Сидят в своих офисах, ничего о земле не знают, только машут красными тряпками, пугают: сегодня министр, завтра префект. Да еще и правда думают, что это поможет!
Бальм вскочил. Он был вспыльчив, за четыре секунды доходил до невменяемого состояния, а через десять успокаивался. Гнев его бывал титаничен, и начальники служб прежде всего старались найти повод завести его с пол-оборота. Так и тут: Бальма прорвало:
