— Это я помню. Сегодня 15 августа, пятница, вечер, завтра уик-энд. Иначе говоря, самый мертвый сезон по всей Франции. Никого не найдешь, и пытаться нечего. Я не готов к разговору с деревенскими жителями, которым звонила Димитрова, пока нет новой информации.
— На той неделе попробуем съездить? — предложил Кальдрон.
— Вероятно. Но сначала надо определить все номера в тех местах, по которым звонила Димитрова, и проверить досье на частных лиц, с которыми она связывалась. Нет смысла кидаться в эту гущу головой, не зная, кто есть кто. А главное, кто такая эта Бриаль?
— Это я выясняю.
— Поль, а банк Димитровой уже ответил нам, где была использована ее кредитная карточка?
— Пока нет. Я им звонил, чтобы поторопить. У них один ответ: «А что вы хотите, сейчас отпуска, людей не хватает…»
— Кто бы сомневался!
Оливье Эмери проснулся в четыре часа утра. Он понимал, что накануне заведомо играл с огнем с молодыми полицейскими, и теперь думал, как быть. Только так он и жил: опасность для жизни давала ему более сильные ощущения, чем любой наркотик. А в наркотиках он тоже знал толк.
Целый час он яростно занимался гимнастикой — только через скакалку не прыгал, — чтобы хоть как-то успокоиться.
В шесть часов он высунулся из окна посмотреть, нет ли поблизости полицейских машин. С этого времени по закону могут производиться аресты. Никого.
В семь — опять никого. Он стремительно принял душ, съел, как обычно, яйца, сваренные вкрутую, выпил литр соевого молока. Нос залепил обрывками бумажного платка, чтобы не пошла кровь.
В восемь часов он решил, что пора уходить. Улица была пуста. Успокоившись, он сел в машину, хотел уехать, но передумал и почти весь день провел, наблюдая за своим подъездом.
В шесть вечера тихонько тронулся с места и поехал наугад, удивляясь, что не привлек внимания двух неопытных полицейских.
Людовик Мистраль выпил двойную дозу снотворного: он считал, что надо наверстывать потерянные часы сна. От искусственного девятичасового сна без сновидений он пробудился с чувством, что устал еще больше вчерашнего. Кларе соврал, что все наоборот, и пошел купить круассаны на завтрак. Через два часа залез в машину: «В Париж и тут же назад, я договаривался».
Мистраль прошел пешком по улице Монсе, чтобы самому понять, как выглядит место, где нашли рюкзак. Ничего особенного на улице не было: по обеим сторонам автомобили, несколько лавок, закрытых на август. Он сел опять в машину, поехал по Римской улице вдоль вокзала Сен-Лазар и свернул налево на улицу Лафайета.
Красный свет. Мистраль поставил в магнитолу диск, на котором Джон Ли Хукер играл дуэт с Майлсом Дэвисом. Зеленый свет. Мистраль проехал мимо начала Будапештской улицы в полусотне метров от места, где сидел в своей машине Оливье Эмери. Хукер и Дэвис играли «Убийцу». На те четыре минуты десять секунд, что длилась композиция, Мистраль прибавил звук.
Молодые патрульные, накануне заходившие к Оливье Эмери, в этот уик-энд дежурили, но делать им целый день было практически нечего. Машина выезжала по вызовам всего дважды: первый раз — навести порядок в баре, где повздорили пьяные посетители, другой — по тревоге в банке, где из-за сбоя в электросети сработала сигнализация.
— Как тебе понравился наш коллега с Будапештской? — спросила девушка.
— А что? Ничего особенного.
Ее напарник погрузился в игру на приставке «Сега», откуда доносились звуки душераздирающей музыки.
— Ничего тебя не зацепило?
Молодой человек ответил не сразу, а еще несколько секунд смотрел на экран, где выскакивали виртуальные цели.
— Ну как — лицо, конечно. Я думаю, когда он кого забирает, тот от страха должен вообще обмякнуть. А еще он очень здоровый на вид.
— Я не про то. Мне дома у него было не по себе. А ты как?
— Я нормально. Он же сказал, что бывает там только на неделе для ночевки. Если честно, так себе квартирка. А обстановка вообще никакая.
— А он так на меня уставился, когда я зацепилась глазом за ту штуку в газетке на двери. Что это такое, по-твоему?
— Откуда я знаю? Может, картина.
Девушку сердили ответы напарника, чересчур увлеченного своей игрушкой.
— Да ты подумай хоть чуть-чуть! Ты когда-нибудь видел картину в целый сантиметр толщиной и метр тридцать высотой на входной двери?
— Нет, — со вздохом ответил молодой человек. — Может быть, большое зеркало. У родителей было такое: посмотреться на себя перед выходом. А при чем тут это вообще? Мы пошли туда из-за соседской жалобы. Оказалось, это полицейский скачет через скакалку. Так? Ну и что он нам сказал, наш коллега? «Извините, пожалуйста, я буду скакать на улице». Сосед забрал жалобу. В чем проблема-то?
— Да не знаю я! У тебя нет знакомых в его команде?
— Нет, никого. А что?
— Просто интересно.
— Да забудь ты о нем. И шеф сказал, что дело закрыто.
Девушка-полицейский поняла, что ничего не добьется, и окончила разговор. По-честному, она и сама объясняла свой дискомфорт скорее интуицией, чем объективными фактами.
