На кухне и в гостиной маленького домика горел свет, окна были открыты. Живая изгородь у калитки, длиной метров пять или шесть, несмотря на жару, была в хорошем состоянии, а дерево, на котором когда-то очень давно висели качели, срублено. Эмери соединил в уме все эти картинки; он не решался войти — не из страха, а потому что вдруг задумался, с чем связан этот маскарад. Быстро залез в карман джинсов поискать носовой платок. Если вдруг начнется сильное кровотечение, надо его остановить. Решившись, закурил и оперся о фонарный столб на другой стороне улицы, напротив дома. На лампе, метрах в пятнадцати над головой, сидели десятки мошек, привлеченные желтоватым светом, а иногда Оливье Эмери отгонял комаров, жужжащих возле самого уха.
Дверь открылась. На крыльцо вышла женщина.
— Жан-Пьер, ты что домой не идешь? Ужинать-то пора уже!
— Сейчас, мама. Докурю и приду.
Поезд мчался к Парижу со скоростью двести восемьдесят километров в час. Вся на взводе, но спокойная с виду, Элизабет Марешаль, несмотря на бессонную ночь, не могла глаз сомкнуть. Перед отъездом она оставила директору НТП записку. В маленьком портфельчике у нее лежали материалы акустической биометрии, а в другой сумке — термос с кофе.
Ровно в половине десятого она вышла из метро на станции «Сите» и быстро зашагала на набережную Орфевр. Секретарша Людовика Мистраля просила ее подождать, объяснив, что комиссар сейчас у первого заместителя директора, но, если это срочно, ее может принять Венсан Кальдрон. Элизабет Марешаль отказалась. Она все больше нервничала и добрый десяток раз машинально поправила свои светлые волосы.
Через сорок минут Элизабет Марешаль увидела в коридоре Людовика Мистраля. Он шел к себе в кабинет. Она обратила внимание, что выглядит он не так энергично, как всегда.
Людовик увидел ее и просиял:
— Элизабет Марешаль собственной персоной! Чему обязан такой честью?
— Ты надо мной не смейся, — улыбнулась она. — А приехала я действительно специально к тебе. — Элизабет поставила на стол для заседаний термос с кофе. — Я знаю, как ты любишь кофе, и знаю, какой он ужасный у вас в конторе. Это ямайский, «Блю Маунтин». Перед поездом я заехала домой сварить его. Попробуй — роскошный.
Она поставила две кофейные чашки и не продолжала разговор, пока Мистраль не попробовал ароматный бодрящий напиток.
— Что скажешь?
— Великолепно! Приезжай почаще! Одно удовольствие тебя видеть. Но ведь сегодня ты здесь не просто так? Только не говори, что акустическая биометрия тебя пригнала в Париж.
— А вот представь себе! Я могла позвонить, послать имейл или приехать сама. Но в общем, я открыла такое, что лучше поговорить об этом лично.
— Интригуешь. Что-то настолько важное, да? — Мистраль посерьезнел. Он налил себе вторую чашку ямайского кофе.
Элизабет Марешаль достала из портфельчика диаграмму экспертизы.
— Прежде чем разбирать анализы, я скажу тебе результат. Человек, много дней звонивший на коммутатор ФИП, человек, три раза звонивший в пожарную команду, и убийца, речь которого записана на диктофон, — это один и тот же человек. — Элизабет Марешаль произнесла эти слова отчетливо и раздельно, чтобы подчеркнуть важность вывода.
Мистраль получил такой удар адреналина, что тут же забыл о бессоннице.
— Что ты говоришь? Точно?
— Так и знала, что ты задашь этот вопрос, — улыбнулась Элизабет Марешаль. — Все абсолютно точно, и если ты арестуешь этого зверя, у меня не будет и тени сомнения, когда буду выступать перед присяжными.
Больше часа ученая гостья делилась подробностями: своего анализа и тонкостями психологических выводов, которые она из него сделала. Мистраль делал записи, задавал вопросы и размышлял.
— Вот еще что, — продолжала Элизабет. — Сначала Лора Димитрова не узнала того, кто на нее напал, а то, конечно, не открыла бы дверь. Только через несколько минут она поняла, кто это. Димитрова быстро прикидывает: либо она говорит это прямо, тогда убийца может догадаться, что где-то спрятан магнитофон, либо дает намек, что она и делает.
— Но что она говорит? Мы несколько раз прослушали запись и ничего не смогли разобрать!
— А ты припомни: этот тип все время требует, чтобы она замолчала. Я обработала запись так, чтобы слышны были только слова Димитровой, которые заглушались его воплями. Слушай.
Элизабет Марешаль поставила на стол цифровой магнитофон и нажала на пуск. В кабинете раздался голос Димитровой. Освобожденный от сопутствующих шумов, голос казался совсем близким и поразительно сильным. Мистраль слушал, сосредоточенно уставившись на магнитофон.
— Вот тут, — подсказала Элизабет.
«Когда я открыла дверь, я же не думала, что это вы — вы же сегодня не носите форму».
— Она сказала «не носите форму»? Я правильно расслышал?
— Да. Мне понадобилось сорок пять минут, чтобы вытащить эти пять слов, полностью заглушенные криками убийцы.
