Оливье Эмери не решался лечь к себе в постель. Он так и сидел, опершись спиной на подушку, и припоминал годы своих странствий. А потом наступило прояснение, возрождение.
Часа в три утра он остановил кровь из носа кусочками разорванного бумажного платка. Приступ подкрадывался незаметно, коварно. Эмери не подозревал, с какой страшной силой он его сейчас поразит. На грани обморока он тяжело встал, вынул из рюкзачка таблетки тегретола и аспирина и, пошатываясь, пошел в ванную. Положив таблетки в рот, он выпил прямо из-под крана над умывальником не меньше литра воды. Выпрямившись, вытер лицо рукавом, и его взгляд невольно упал на зеркало.
Первая мысль — удивление: «Что это за тип напротив меня?» Минуты через две явилась вторая: до него дошло, что это, должно быть, он сам. Тогда в душе проснулись отчаяние и страх. Он кое-как добрался до своей спальни, ничего не ответив матери на тревожный вопрос о здоровье. Возле кровати колени его подогнулись, он скорчился от боли.
— Не кури так много за завтраком: у меня голова болит и блевать хочется.
Выпустив дым из ноздрей, Одиль Бриаль тут же загасила крепкую сигарету без фильтра, которую прикурила от предыдущей, в пепельнице, где уже лежало с десяток окурков. Она закашлялась кашлем курильщика и отпила кофе промыть горящее горло.
— Ты, я вижу, все квасишь, — злобно буркнул Эмери. — Вон сколько стекла навалено.
Добрая половина кухни была заставлена бутылками из-под вина, пива и более крепких напитков. Рядом громоздилась грязная посуда.
Одиль Бриаль не стала отвечать.
— Жан-Пьер, хочешь чего-нибудь, кроме хлеба с маслом?
— Я бы яиц вкрутую съел.
Жан-Пьер. Как давно никто не называл его по имени. Жан-Пьер — это кто-то другой, и странствовал он иначе.
— Нет яиц. Сейчас пойду в магазин. Чего тебе принести, что ты хочешь?
— Ничего не хочу. Я скоро уеду.
— Сегодня?
— Да, наверное. Кстати, тут за последние дни все было в порядке?
— Да что ж, сынок, тут с самого начала все вперекос, ты сам знаешь.
— Я тебя не о прошлом спрашиваю, а про то, что сейчас! Ничего не замечала особенного возле дома или в деревне?
Одиль Бриаль, чтобы сосредоточиться, посмотрела сыну прямо в глаза.
— В деревне не знаю, век бы там не бывать, здоровее была бы. Там все те же старые пентюхи на меня кривятся. А в воскресенье перед домом ездила одна машина взад-вперед, медленно. Я сидела на крылечке, курила. Не поняла, чего она ездит. А я ж теперь приметливая — и годы прошли, и жизнь заставила.
— Что за машина?
— Белая такая, в марках я не разбираюсь. Номер парижский.
— И все?
Одиль Бриаль задумалась.
— А потом какой-то длинный пешком прошел мимо дома — должно быть, он в машине ехал.
— Как выглядел? На полицая похож?
Одиль Бриаль сердито вздохнула:
— Ты опять что-то натворил?
— Ничего я не натворил! Говори, что спрашиваю.
Она чувствовала, что агрессия в сыне вот-вот прорвется, и на полминуты застыла, опустив голову и прикрыв глаза. Потом хрипло произнесла:
— Длинный такой, худой, волосы черные, короткие, скуластый. На полицая не похож, нет, уж больно грустный. Носит темные брюки и белую рубашку с длинными рукавами — в такую-то жару!
— Семинарист! — вырвалось у Эмери.
— Чего ты несешь? Какой семинарист? Он что, поп? А сам в цивильном, без сутаны. Да и правда, теперь попы одеваются, как все люди, их не отличишь.
— Кончай языком молоть хоть на пять секунд! Это не важно, оставь. А больше ничего не было?
— Месяца два или три, не помню уж точно, приезжала одна журналистка. Допросила половину деревни, а потом мне позвонила и притопала. Догадался зачем?
— Догадался. А ты ее приняла. Кто тебе велел?
— Никто не велел, только я знать хотела.
— Что знать? О чем она тебя спрашивала?
— О тебе. Мямлила, путалась, но я поняла, что к правде близко. Я ей туману напустила — не знаю еще, насколько хватит. Да я наверняка думала, ты эту журналистку знаешь.
— Не понимаю, о чем ты. Мне надо уезжать. А денег нет.
— Ты поэтому приехал? Потому что «бабки» кончились?
— Нет. Сама знаешь. Деньги — это так, заодно. Если б я приезжал всякий раз, как был на мели, ты бы меня каждую неделю видела!
— И то правда. Я все эти годы не знала, где ты, что ты! Пойди-ка в мою комнату, там она все на том же месте — та шкатулка. Куда ты лазил, а думал, что я не знаю. А я эти деньги, сынок, тебе туда специально клала, чтоб ты не воровал, не мошенничал. Да только все зря.
— Ты бы сразу сказала, тогда бы все наверняка не так было. Я буду тебе иногда звонить — не очень часто, все время звонить не смогу. Если к тебе кто придет, полиция или еще кто, сообщи мне.
— А лекарства ты пьешь? Да ты же мне так и не сказал, как у тебя здоровье! Только гляжу я на тебя, и кажется, живешь ты распущенно.
— Конечно пью, иначе и жить не мог бы!
— Ох, как мне страшно, когда ты так говоришь! Должно быть, натворил каких-нибудь ужасов!
— Говорю же, ничего не было. А если тебе скажут, что я натворил ужасов, никому не верь!
— Устала я… осточертело все… Так что мне говорить, если спросят?
— Ничего не говори. Меня нет. Как ты решила, так теперь и расхлебывай. Я больше не приеду. И кончай пить!
