Одиль Бриаль пристально уставилась на Жан-Пьера. В ее тяжелом взгляде тоска смешивалась с любовью. К глазам подступали слезы, и она медленно запрокинула голову назад, скрыть их. Она не хотела плакать при сыне. Слезы скатились к вискам, она смахнула их рукой.
— Я теперь другая стала.
— Ты бы сразу стала другая, а теперь поздно.
— Ерунда все это! Говоришь, а жизни моей не знаешь. Ничего не знаешь о ней, даже самую капельку… Правда, сына, не надо тебе больше сюда приезжать.
Мистраль и Бальм спорили. Первый зам был так недоволен, что даже не придумал ни одного сравнения и ни разу не пошутил.
— Людовик, случилось то, что должно было случиться. На этот раз ты легко отделался. Машина — плевать, жестянка, починят, и все. Я тебе уже много раз говорил: отдохни. С тех пор как ты вернулся на службу, с каждым днем все хуже! Ты по утрам в зеркало хоть глядишься? У тебя же рожа — не дай Бог! Словно другой человек вернулся!
— Брось ты! Да, физически у меня сейчас неважный период, правда, со всяким может случиться. Как закончим дело, я несколько дней возьму, а там все придет в порядок.
— По-твоему, это нормально, что ты после месячного отпуска в таком состоянии? Мне вот интересно, до конца ли ты восстановился после…
— Стоп, Бернар! Об этом не надо, нечего прошлое ворошить! И как бы я себя ни чувствовал, что физически, что морально, это тут совершенно ни при чем!
Мистраль все больше сердился, но прилагал усилия, чтобы казаться спокойным.
— Хорошо. Ответ принимаю. Но мой долг — минимизировать ущерб. Кроме того, прошу тебя, езжай сейчас домой. Все равно голова не варит, и ты можешь куда-нибудь врезаться на машине гораздо хуже.
— Бернар, давай договоримся. Если сегодня вечером я опять не в форме — делаю перерыв. Идет?
— Ладно, до вечера, только перед уходом я хочу тебя видеть.
— Хорошо, доктор.
На эти слова Бальм все-таки улыбнулся и, покачивая головой, вернулся к себе в кабинет.
Мистраля перед его кабинетом ждал Кальдрон.
— Как поговорили?
— Так себе. Бальм сегодня хочет силой прогнать меня отдыхать. Еще чуть-чуть, и он запретил бы мне садиться за руль.
— И как вы?
— Ни в коем случае! Победа будет за мной. Я не собираюсь следить за ходом дела в своем саду на шезлонге!
— Я вас, конечно, понимаю, только играть своим здоровьем вам тоже нельзя.
— Ничем я не играю, все в порядке! Теперь к делу. Все люди слышали запись?
— Да. Никто никого не узнал.
Дверь кабинета была приоткрыта. Лейтенант Фариа тихонько протиснулся в нее с лицом человека, принесшего дурные вести. Мистраль невольно обратил на это внимание:
— Что вы хотите сказать? Дело развалилось, мир рушится?
— Не совсем так, но вещь как минимум неприятная.
— Давай, мы слушаем.
Кальдрон понял, что молодой лейтенант смущается и без приглашения не начнет.
— Утром я получил по почте — она опять заработала — дубликат детализации разговоров Димитровой. Несколько дней назад я их получил в конверте, потому что почта была в отрубе, и передал Дальмату, он хотел сам с ними работать.
— Ну и что?
— Сейчас я быстренько посмотрел списки. С компьютером это очень быстро. Среди номеров, по которым звонила Димитрова, пять раз встретился мобильный Поля Дальмата.
В кабинете настала тишина. Фариа опять пришел в замешательство.
— Ошибки, полагаю, быть не может? — спросил Мистраль, ко всему готовый.
— Нет, это тот самый номер, который Дальмат нам всем дал, когда пришел в отряд.
— Когда были звонки?
— Около двух месяцев назад. Позже не было.
— Добро, принесите мне эти списки и никому больше про эту историю не говорите. Это ведь не само собой разумеется, тем более что дело касается начальника вашего отряда.
Когда Фариа ушел, Кальдрон встал и закрыл дверь кабинета.
— Что вы собираетесь делать?
— Прежде всего все обдумать и не говорить об этом с Дальматом, пока у меня не будет достаточно материала для такого разговора. У нас в разгаре дело об убийствах, минимум трех, может быть, шести или даже больше людей, а перед нами только разбросанные частички пазла.
— Я держу в голове его личное дело, которое нам передали при переходе к нам. Там ничего подозрительного — одни благодарности да поощрения.
— Я позвоню коллеге — начальнику СОИ, у которого Дальмат работал прежде. И говорить буду не суконным протокольным языком.
— А Бальму словечко скажете?
— Да, но не прямо сейчас. Подожду, пока данные для ответа соберутся вместе. А вы, Венсан, при моем разговоре с Дальматом будете присутствовать.
— Не могу представить, чтобы Дальмат замарался на большой пакости.
— Я тоже, но мы вынуждены признать: он не стал нам сообщать о знакомстве с Димитровой. Это не пустяки.
— А вообще его поведение, когда он узнал о ее убийстве, должно было меня насторожить. Как раз перед вашим приходом в то утро, когда вы ему «намылили шею», он у меня в кабинете совершенно раскис. Признаюсь, я тогда не понял, что с ним случилось.
— Как бы то ни было, как только мы ответим на этот вопрос, со службы он уйдет.
— Понимаю, но сомневаюсь. Не могу я поверить, что он был хоть как-то замешан в убийстве.
