А если Васильчиков подослал этого человека умышленно? Она согласится и, конечно же, провалится — так задумано. Ей не дадут проходу. Возгордилась, раскудахталась, да кому ты нужна? Все представилось крайне зримо и удручающе. Она потерла виски, освобождаясь от наваждения, и бесстрастно, почти рассеянно сказала:
— Нет-нет, я не смогу.
«Либо дура, либо сумасшедшая», — думал Егорьев. Упрощенные характеристики не развеяли сомнений. Ему давно пора оказаться на высоте своего профессионального предназначения, встряхнуть эту ошалевшую бабу, обрисовать ей масштабы ее скудоумия, еще лучше — обругать ее. Пусть он в ее глазах окажется хамом, но по крайней мере она поймет: у него есть выбор. Таких, как она, через его руки прошли сотни.
Он удивлялся своему терпению. Во всяком случае, он должен знать причину ее отказа. Кожаное пальто издало нетерпеливый скрип. Осталось затянуть пояс. Что-то грозило закончиться, так и не начавшись, не обозначившись. Она поняла, что будет мучиться, ругать себя за несговорчивость и непрактичность. Он почувствовал перемену в ее настроении и встал. Поискал глазами шляпу, потянулся за ней.
— Я непрофессиональная актриса, — сказала она.
Он пожал плечами.
— Это не самый большой ваш грех. Нельзя все время плавать по середине реки, придется пристать к какому-то берегу.
— А если я не знаю, какой берег мой?
— Могу лишь посочувствовать. Вы еще и руку отталкиваете, которую вам протягивают. — Он сделал несколько шагов по комнате, комната была узкой и длинной: в одном торце окно, в другом — дверь, он шагнул к двери, повернулся. — Жаль потерянного времени, это во-первых. А во-вторых, мне действительно нужна актриса на главную роль. Мне нужен человек из жизни, понимаете? Хочу, чтобы зритель узнал себя. Я говорю об эффекте правды, социальной правды. Чтобы зритель узнал не актера, а жизнь. Это понятно? Мне нужны не ваши навыки актрисы, а ваши навыки жизни.
— Нет, нет. Я боюсь.
— Да поймите же! Мое появление — как дар с небес. Это я рискую, я! Сделаем несколько проб. Не получится, вернетесь в свой театр и будете по-прежнему кумиром местного значения. Из этого совсем не будет следовать, что вы бесталанны. Просто не ваше амплуа. Нужно контральто, а у нас лирическое сопрано.
— Хорошее кино! Вы что же, не знаете, кто вам нужен: контральто или сопрано?
— Об этом поговорим на студии. Вот моя визитная карточка. Жду вас на киностудии в среду, в двенадцать часов дня. Пропуск будет заказан.
— Но я же работаю.
— Все! — Он сорвался на крик.
Она вздрогнула. Он крутился по комнате, что-то искал.
— Где моя шляпа?
— Она у вас в руках.
Он был взбешен.
— Васильчиков кретин. Он рекламирует себе подобных. У вас нет даже профессионального самолюбия. Какая вы к черту актриса. Вы дура, дура! Попробуйте не явиться! — Когда он сжимал зубы, лицо его становилось свирепым. Грохнула дверь, взметнулась пыль у порога.
Накаленный воздух остывал и превращался в тишину. Визитная карточка оказалась на полу. Разумовская нагнулась и подняла ее.
Она еще успеет. Такси! Такси… Пусть к самому концу, пусть на полчаса, но надо появиться. Войти как ни в чем не бывало. Наверх по лестнице — и, задыхаясь, влететь в зал.
«…Рано, рано похоронили, предали анафеме. И про фанфары — перестарались, переострили, дескать, кое-кто глохнет от фанфар…» Еще что? Ах да, о гениях местного значения, о карманных пьедесталах: «Есть такая притча про великие сны маленького человека…» Вошла и сразу поняла: нет, о снах Васильчиков еще не рассказывал. Сны — это финал, последняя стадия унижения.
Стол подобен разоренному городу. Табачный дым, как мгла над полем битвы. Звон пустой посуды.
А мы уже перестали ждать! Возгордилась, занеслась. Васильчиков мрачен и зол. У нас шампанское кончилось. Автор — жлоб. Предупредил бы, мы и сами можем скинуться. Куда сама-то подевалась? Здесь такое творится, такое… Полный катаклизм. Паша сорвался с резьбы, назвал Васильчикова гугенотом. Когда его выволакивали из зала, Паша пел: «Грядет, грядет Варфоломеевская ночь». Такие дела, наша уважаемая прима, нда-с.
Паша смолчит, Паша стерпит. Паше некуда деваться. Паша уже дважды лечился от запоя. Васильчиков его подобрал. Если бы только это… Однажды Паша сказал ей: «Мне ничего не нужно. Не гоните». Она не ответила. Ей жаль Пашу. Иногда он бывает очень мил. Васильчиков несносен: «Паша, поинтересуйтесь, Паша, изучите эту проблему, Паша, займитесь». А тут осечка. Бунт. На Пашу вылили ведро холодной воды. Он протрезвел и явился просить прощения. Упал на колени и пополз. Воистину — полный катаклизм! Один в отчаянии, другой в ярости.
— Произнеси тост, что ли. Пусть все увидят: ты есть. Куда пошла? Про шампанское не забудь. Пустых бокалов звон печальный. Скучно.
Фатеев пошутил:
— Вся власть в одних руках. Могу и переворот сделать. «По всем вопросам к Фатееву. Фатеев в курсе. Фатеев подпишет. Фатеев даст разрешение. Списки у Фатеева. Деньги у Фатеева». Не боитесь?
— Не боюсь.
