Рука машинально гладила подбородок. Плохо выбрит. Надо непременно купить лезвия. Вызвал секретаршу, попросил стакан чаю. Надо что-то придумать. Позвонить ей? Нет. Где и как встретиться?
В середине дня возник главный инженер.
— Антон Витальевич, есть кандидатура. Полагаю, это как раз то, что нам нужно.
Сдержал досаду, но всего не упрячешь, ответил резко:
— Я занят, занят! Потом.
Теперь и подавно — назад возврата нет. Обрадовался внезапной паузе, попросил чаю и стал думать нацеленно: где и как встретиться с Разумовской.
День прошел — он ничего не придумал. Впрочем, как и все следующие дни. Он чувствовал себя в чем-то уличенным и с изнуряющим упорством начинал придумывать все новые и новые оправдания, предназначенные разубедить, успокоить. Ничего, до отчаяния ничего не получалось. И тогда он бросался в другую крайность: загружал себя сверх меры делами. Многое не успевал, однако с упрямой одержимостью добавлял себе еще большие заботы.
В душе шел обратный процесс, душа противилась и каким-то образом выскальзывала из-под груза забот и неудержимо влекла его в мир недопонятого, недочувствованного — зачем?
Опять засиделся допоздна. Дома бытовало какое-то межсезонье, апатия. Все понимали: что-то происходит, но никто не говорил об этом вслух. Общая жизнь семьи, уподобившись биологической клетке, обнаружила способность к делению. Теперь под одной крышей соседствовали четыре личные жизни. Все ждали юбилея. Лидия Васильевна считала: должно произойти что-то неординарное, чтобы мир обрел утраченную общность. В этом смысле юбилей был спасением. Перед лицом стихийного бедствия, считала Лидия Васильевна, распри забываются. И опять в ее рассуждениях сквозила какая-то странность: должны были забыться распри, которых наяву как бы не существовало, равно как не существовало в семье персоны, которая бы излучала отчуждение. И все же причин околостоящих было достаточно. Идти домой Метельникову не хотелось.
Он ее не заметил, когда вышел. Обратил внимание уже на улице: по звуку шагов понял, кто-то догоняет.
— С ума сойти! — Она никак не могла отдышаться. — Я вас караулю целую вечность. Мне казалось, ваш стиль — невозмутимость. Если происходят взрывы, то где-то внутри. Откуда такая прыть, несетесь, как угорелый! В какое положение вы ставите женщину? Вижу, уходит, побежала. Сломанный каблук на ваш счет, учтите. — Она не переставала улыбаться, скорее подсмеиваясь над собой, никак не желая уколоть его.
— Разве в экономическом отделе отключили телефоны?
Когда ей хотелось что-то не услышать, она это делала очень естественно: отворачивалась, обращала внимание на прохожих. Не всякий разгадает уловку и захочет повторить вопрос. Она же могла беспрепятственно продолжать разговор, в котором должны главенствовать ее мысли и ответы на ее вопросы.
— Я думала, мой отказ удивит вас, вы захотите узнать причину. Всю ночь перед вашим приездом я не спала. Не могла решить, надо ли говорить правду. Общая беда. Мы вечно придумываем, что кому-то есть до нас дело…
От волнения у него запершило в горле, он долго откашливался. Неловко было утирать выступившие слезы.
— Вы не правы, — сказал он. — Я вспоминал вас. День прожитый — как путешествие в ад, дух не переведешь. И все-таки были такие моменты, когда я думал только о вас.
— Браво! — засмеялась она. — Вы дисциплинированный генеральный директор. Уточнения в вашем духе. Не весь день, даже не часть дня, а были такие моменты… Еще раз — браво… Правда, я никогда не узнаю, сколько было таких моментов. Но вы не ответили на мой вопрос: желаете вы узнать причину моего отказа или нет?
Да, разумеется, он желает знать. Только сначала он кое-что скажет сам. Он не станет извиняться за свою скованность, косноязычие. Он надеется, что она поймет его. Выучив какую-то одну роль, играя ее ежедневно, мы отвыкаем от других.
Довольно низко пролетел самолет, мигая сигнальными огнями. Звук уходил следом.
— Я думал о вас, — сказал он. Сказал с каким-то надрывом, наперекор себе. Она закрыла уши ладонями и замотала головой: «Не слышу». И тогда он на самом деле крикнул: — Я думал о вас!
Ее хитрость удалась, она засмеялась.
Другая сторона улицы была освещена хуже. Она первой перешла туда. В их встрече все значимо: и затихающий к ночи уличный шум, и свет фонарей, и этот пролетевший над ними самолет. Он подошел к ней совсем близко. Она запрокинула голову.
— Растерял, забыл живые слова. Простите. Я хотел видеть вас. Разговаривать с вами. Думать о вас. — Слова наконец нашли свое значение, он торопился, боялся, что она остановит, перебьет его. — Ругаю себя за беспомощность, за неумелость. Я мог бы позвонить, но страх — что подумают, что скажут? Легко сказать — забыть свое положение, но как? Силы, мне неподвластные, всякий раз опережали меня.
Она смотрела снизу вверх и шепотом повторяла: «И силы, мне неподвластные, всякий раз опережали…» Все могло кончиться так же внезапно, как началось. Достаточно слов, которые произнес один из них. Однако характер, мы не вольны над своим характером. Ее слова должны быть последними.
