— Все следует назвать своими именами, — сказала она. — Мой отказ был предрешен вашим отъездом. Я разгадала вас: вы устранились, хотели обезопасить себя на будущее. Ведь вы думали о будущем? — Она не сделала паузы, ответ ей был не нужен. — Я не подписывал приказ о ее назначении, сказали бы вы в случае чего. Браво! Все должно произойти помимо меня, думали вы. А мне бы вы объяснили: хотел испытать судьбу. Я не осуждаю вас, — закончила она грустно, — не осуждаю.
«Для чего это все говорится? — думал он. — Ни она, ни я не верим, что подводим черту, мне не надо ничего разъяснять, я уже немолодой человек. Мне почти пятьдесят, я не могу вести себя безоглядно, как мальчик. Каждый следующий день я и она проживаем с разной скоростью. Сейчас я ее рассмешу».
— Я старше вас на три пятилетки, — сказал и сам засмеялся.
Она перестроилась легко и естественно:
— Вы хотите, чтобы я вас поняла как экономист или как женщина?
— Я, как и вы, сторонник ясности.
Она заговорила о юбилее. Он сказал, что вся эта кутерьма для него великое испытание. Он не верит в искренность заверений, приуроченных к круглым датам. Она возразила ему: «Вас любят». Метельников поежился. Он верит в равновесие: если кто-то любит, значит, примерно в таком же объеме существует и нелюбовь, неприязнь. Она посчитала такое суждение суеверным.
— Вы и в приметы верите? — спросила Разумовская.
— Верю. Вот пошел дождь. — Он вытянул руку. — Я загадал: если пойдет дождь…
Она повторила его жест, пальцы еле заметно шевелились, капли ударялись о ее ладонь и разбивались в брызги.
— Странно, — сказала она. — Я тоже загадала на дождь.
Туман рассеивал свет фонарей, и он, собранный в непроясненные желтые круги, плыл в пространстве.
— Говорят, вы уходите от нас?
— Говорят, — согласился он.
— Значит, правда?
Он развел руками, свидетельствуя свое бессилие перед слухами.
— Рассказывают легенды о вашей уверенности в себе. Мне нравилось в них верить. Кругом столько неуверенных людей.
— Я разочаровал вас?
— Нет. Хочу понять, где и когда вы настоящий.
— Сам не знаю. Все перепуталось. Да и меняться поздно.
Подошли к метро. Гул поездов прорывался даже сюда, наверх, в сырую уличную пустоту.
— Когда вы молчите, я начинаю подозревать, что делаю что-то не так.
Он протестующе поднял руки.
— Прошу вас, не истолковывайте мое поведение иначе, нежели оно того стоит. Я не молчу, я думаю, хочу представить, как бы я вел себя, будь на десяток лет моложе.
— О, это интересно! — Она оживилась. — Мне казалось, вы из тех, кто сначала видит свое положение, а уж потом свое поведение. Это как скорлупа, панцирь… Она и защищает, она и мешает. Разрушить ее выше ваших сил.
Ничего подобного ему никто и никогда не говорил. В ее поведении угадывался постоянный вызов, на который следовало отвечать, она буквально требовала этого, обостряя разговор. Уверенность. Его стихия — уверенность. Метельников не был тщеславен, он просто запрещал себе сомневаться более, чем того требовали обстоятельства. Однако… Она права: он, Метельников, продукт своего положения. Нерешительность, скованность, смущение — все потому же. Она взяла его под руку.
— Давайте отойдем в сторону. Мы мешаем, нам мешают. Так о чем мы? Ах, да… Каждого из нас мучает главный вопрос, который еще не задан. Давайте установим очередь: сначала вы, потом я. Хорошо?
«Пропаду», — подумал Метельников, облизал пересохшие губы и не своим голосом ответил: «Хорошо». Он не смотрел на нее, ему достаточно было понимания, сколь безрадостен вид беспомощного взрослого человека. Разговор слишком значителен и для него, и для нее. Ну, конечно же, он хотел спросить, но не смог побороть смятения, спросить о самом важном. Как быть? В их отношениях должна появиться какая-то определенность.
— Я ничего не могу с собой поделать, — сказал он. — Не удается убедить себя, что ничего не было. Возможно, я ошибаюсь, могло же показаться.
Она судорожным движением сжала его руку. Внезапно заторопилась, ничего не объясняя, выскочила на мостовую, остановила первую же машину. Он почувствовал, что уступает и даже подлаживается под нее, и так же, как она, суетится, нервничает. Разумовская уже сидела в машине, он наклонился к ней. Должна же она сказать что-то.
— А вы не насилуйте душу, пусть будет как есть.
Машина дернулась. Метельников почувствовал себя так, будто его вытолкнули на улицу. Он посмотрел на часы и ужаснулся: скоро час. Стал торопливо спускаться в метро. Пустой вагон раскачивался, глухо ударялся на стыках. Хрипловатый голос в репродукторе повторял: «Поезд идет до станции «Парк культуры». Вагон вез его из одной жизни в другую. На перегоне не было остановки, где возможно было задержаться и подумать, куда следует ехать дальше.
Весть о внезапной гибели Дармотова застала Павла Андреевича Голутвина в бильярдной.
К Павлу Андреевичу стихийно нагрянул фронтовой друг. Дома все грипповали, разводить хлебосольство было некому, Голутвин не мешкая вызвал машину и повез друга в ведомственный пансионат. Завтра воскресенье, имеем право, сказал Голутвин, и они поехали.
