— Мы надеялись, что вы сможете что-то из них вынести, — произнёс я, и эксперт по почерку придвинулся ближе к столу.
Он медленно рассматривал каждую фотографию, поднося её к свету и что-то бормоча под нос.
— Осторожней, — попросил я, когда мне показалось, что он обращается с ними гораздо более грубо, чем мне хотелось бы. — Нам ещё нужно вернуть их полиции.
Вообще то, я должен был отдать их Малвани уже давно, но он настолько радовался аресту По, что совершенно забыл про эти улики.
Я сделал восемь фотографий крупным планом, и сейчас мы трое с надеждой смотрели на изучающего их доктора Вольмана.
В конце концов, он печально покачал головой.
— Я не могу вам ничем помочь. Анализ почерка не может интерпретировать то, что было написано иглой, а не ручкой. Можно попробовать вынести что-то из грамматики, но не из самой манеры написания.
Он отодвинул фотографии в сторону и вздохнул.
— Ну как можно быть таким ублюдком…
Он покосился на Изабеллу.
— Простите мне это ругательство, мисс, но если Эммелин Биллингс была жива, когда убийца наносил татуировку, девушка пережила истинную пытку.
Он на секунду замолчал.
— А вы знаете, была ли она жива?..
— Не знаем, — покачал я головой. — Пока не знаем.
И чтобы это выяснить, мне необходимо связаться с офисом коронера. Вряд ли Малвани решит сам сообщить мне подробности.
Я проигнорировал ещё один укол вины за то, что мы продолжаем расследование за его спиной.
Алистер легонько барабанил пальцами по столу, чья поверхность была такой же блестящей, как и стол доктора Вольмана. Наконец, он заговорил, тщательно подбирая слова:
— Мужчина, которого мы ищем — а все свидетельства указывают на то, что это действительно мужчина, — имеет самый необычный преступный умысел, с которым я только сталкивался в своей карьере.
— Ты изучил стольких жестоких преступников, совершивших ужасные поступки. Я не понимаю, почему ты считаешь этого человека уникальным, — тихо произнесла Изабелла.
— Потому что я уверен, что мы ищем человека, чьё личное обаяние полностью скрывает его склонность к насилию. По словам друзей жертв, по меньшей мере, у двух девушек появился новый кавалер, который заваливал её подарками и всячески ухаживал.
— У многих актрис есть поклонники, — заметил я. — Нет никаких доказательств того, что за девушками увивался один и тот же человек.
— Как и нет доказательств обратного, — парировал Алистер и глубоко вздохнул.
— Кем бы он ни был, ему удалось завоевать доверие своих жертв и убедить их встретиться в театре в позднее время. Он убивает их только после того, как знакомится и соблазняет. И такое поведение показывает нам две яркие, черты личности этого убийцы: любовь к театральности и жестокость.
— Но его склонность к жестокости не была настолько очевидна до убийства мисс Биллингс, — взволнованно заметила Изабелла. — Первых два убийства были… почти поразительно красивыми.
— Потому что прежде он не отмечал их тела, — задумчиво произнес Алистер, — в отличие от последнего случая.
Эта же мысль посетила меня прежде в мертвецкой.
— Почему же он изменил свое поведение?
Алистер откинулся на спинку стула и переплел пальцы.
— Именно над этим я размышлял с тех пор, как ты мне об этом рассказал. И вот что я понял: в последнем убийстве, в отличие от предыдущих, его безжалостность не была так заметна.
— Но татуировка на её теле должна значить что-то еще! — настаивал я.
Я обращался к Алистеру, но ответила мне Изабелла.
— Возможно, мы сможем понять, зачем он это сделал, если взглянем на то, что он написал.
Я выпрямился на стуле.
— Да, об этом я тоже хотел поговорить.
Я снова разложил на столе фотографии.
— Я так понимаю, что «блистающий праздник» — это про театр, — произнёс я. — Он упоминал про это в письме в «Таймс».
— Либо это еще один способ упомянуть По, — заметила Изабелла, вскидывая на меня горящие глаза.
— Каким образом? — удивлённо поинтересовался я.
— Эти две строки — выдержка из стихотворения Эдгара Аллана По под названием «Червь-Победитель», — ответила она. — В этом спектакле по сцене бесцельно бегают скоморохи, преследуя Призрака, которого никогда не поймают. В зале «сидят Серафимы и плачут», а в конце пьесы появляется гигантский червь, который съедает всех скоморохов. И на этом занавес опускается.
— Звучит ужасно, — ошеломлённо выдавил я.
Изабелла рассмеялась, и смех её был похож на звон колокольчиков.
— Это и выглядит ужасно. Основная мысль стихотворения в том, что жизнь — нелепый танец, в конце которого нас ожидает отвратительная смерть.
— То есть, буквально — черви, поедающие наше тело в могиле? — спросил Алистер.
— Да, — кивнула она.
— И зачем, во имя всего святого, писать это у девушки на спине? — произнёс я.
Изабелла ответила тихо, но уверенно:
— Думаю, он пытается нам сказать, что мы и есть те Серафимы.
— Почему? — не понял я.
