Я задумался. В такой ситуации нужно вести себя очень деликатно и важно понапрасну случайно не обидеть человека. Я понимал ее состояние: для нее (да и для многих других женщин тоже) я – это воплощенная мечта ее снов, настоящий герой, короче говоря, идеал человека и мужчины.
– А кого ты хочешь – мальчика или девочку? – поинтересовался я, хотя был практически уверен в ответе.
– Кого угодно, но лучше сына, и чтобы он был похож на тебя!
В который раз мир снова и снова удивляет меня!
Я так и думал, что она ответит "сына", ведь дочь была бы очень слабым напоминанием обо мне, а сын – это сын. Я понимал ее, но между нами лежали тысячелетия – я был старше ее по духу, и, кроме того, между нами лежала все углубляющаяся пропасть между человеком и почти Властелином Миров.
Разговаривать нам никто не мешал – мы были одни, быть может, в целом мире одни. Я ответил:
– Но мы же не женаты.
– Это не важно! – воскликнула она, и в глазах ее была мольба и боязнь получить отказ.
– А кто ты? Что в душе твоей, – спросил я ее и ответил сам себе, – я не знаю. Разреши мне посмотреть в твою душу, и тогда я дам тебе ответ.
– Что это такое – посмотреть в душу? – изумилась она
– Я просто увижу тебя всю, – сказал я, – без остатка – все твои мысли и чувства, поверхностные и глубинные, всю твою память от рождения и до сегодняшнего дня – это небольно, незаметно и быстро: доля секунды – и все закончится.
– Я боюсь этого, – ответила она, и, действительно, в ее глазах поселился страх.
– Я часто делал это без согласия исследуемых объектов: и людей, и животных, – ответил я ей, – но со временем, мне кажется, я становлюсь как-то мягче или вернее сказать, деликатнее. Мне и раньше была свойственна душевная чуткость, но путь, который я преодолеваю, вынуждал делать меня те поступки, которые я должен был сделать, хотя они мне и не нравились. Теперь же я снова вернулся к такому состоянию, в котором пребывал и раньше – до начала пути, – теперь я снова стал почти самим собой в духовном плане, завершив виток развития и вернувшись в исходную точку, но на другом, более высоком уровне: теперь мне не нужно принуждать себя, идя против своей природы, и делать то, что я не расположен делать. Мое колоссальное, все возрастающее могущество приглушало чужую боль в моей душе, которую я иногда причинял окружающим, и от этого она казалась мне маленькой и несущественной; теперь же я привык к нему, и эта моя практически беспредельная власть над миром стала частью меня, утратив очарование новизны и силы, а потому и понятия чужой боли и чужих переживаний вновь обрели свое первоначальное значение – то, которое и было им присуще в моем понимании до начала и в самом начале моего пути, и вот видишь, я прошу у тебя твоего согласия, хотя раньше просто заглянул бы в твою душу без твоего разрешения.
– Та-ак, значит, ты увидишь все, именно все, что есть во мне? – уточнила она.
– Да, – подтвердил я, – а дальше я сам сделаю выводы.
– Я не хочу этого! – испугалась она.
Я понимал ее: знать, что все твои мысли и чувства известны другому – это тяжелое испытание, и хорошо, что люди не могут читать мысли друг друга.
– Можно сделать, как обычные люди, – предложил я, – повстречаться, провести некоторое время вместе, чтобы получше узнать друг друга, а потом можно говорить и о ребенке.
– Я согласна, – обрадовалась женщина, – давай!
У меня свой путь, а у нее – свой; мне нет смысла связывать себя обязательствами (духовными и по времени) перед каким бы то ни было человеком, ведь куда выведет меня мой путь, я еще и сам не знаю, а значит, придется сказать ей горькую правду:
– У меня нет на это времени.
Она подняла на меня свои удивленные, готовые вот-вот разрыдаться глаза, и спросила:
– Почему ты не хочешь иметь детей?
– Почему не хочу? – переспросил я ее. -Я уже имею много внебрачных детей, но зачем они мне?
– Понимаешь, – продолжал я развивать свою мысль, – человеку нужны потомки для того, чтобы не прекратился его род, и нужны наследники, которым можно будет передать накопленное богатство; а еще дети нужны как надежда на то, что они будут жить лучше родителей, – и поэтому родители будут считать, что свою жизнь прожили не зря; и, кроме этого, папа с мамой надеются на то, что их потомки превзойдут своих родителей, – а теперь посмотри на меня: я – абсолютный максимум того, что может достичь человек – ни один человек не сможет превзойти меня ни в чем: ни в удаче, ни в делах, ни в талантах, ни в богатстве. Мой род уже не связан с людьми – не с ними я связываю свое будущее, а с другими, сверхъестественными для людей существами, поэтому мне и не нужно, чтобы не прекращался мой род среди людей. Я могу иметь денег больше, чем все остальное человечество, но зачем мне передавать это богатство кому-либо, если я не связываю своей будущее с людьми? Мне не нужна надежда, что мои дети будут жить лучше меня: я – предел, и лучше меня жить уже нельзя; и наконец, никто из моих потомков не сможет превзойти меня ни в чем – так зачем же мне дети?
Она заплакала и отошла от меня.
