Катер доставлял нас к Морвокзалу, откуда до железнодорожного вокзала путь лежал по мосту. Вот это было совсем страшно. На высоте второго-третьего этажа надо идти сквозь пронизывающий ветер, по льду под ногами, над рельсами, поездами, проводами высокого напряжения. Люди спешили, толкались. Я очень боялась упасть… Во время войны моя бабушка жила в эвакуации в Тбилиси. И однажды какой-то местный идиот пытался сбросить ее с такого же моста, крича, что из-за русских война началась. Бабушка буквально на пальцах висела. После ее рассказа стала ужасно бояться этих мостов. И по сей день очень осторожно по ним хожу. Страх крепко засел в моем сознании на всю жизнь.
Думаю, надо было родителям в свое время успокоить меня, рассказать о прочности поручней, крепости моста, надежности их, родительской, защиты.
А сейчас мне регулярно снятся страшные сны. В одних – мы плывем через залив, катер раскачивается на волнах, и я падаю в воду. В других – мне надо пройти по тому самому мосту. И вот я иду, даже бегу по нему. Сначала отваливаются боковые ограждения. Я иду осторожно. Мост покрывается льдом, я иду аккуратно посередине, боюсь поскользнуться и упасть вниз. Потом мост начинает выгибаться, и я уже ползу по нему, но соскальзываю и падаю… Однажды я во сне дошла до конца моста. И тогда я была счастлива! К сожалению, только во сне…
А наяву впереди мост, который нужно преодолеть. Мне очень трудно жить – одно сплошное преодоление. А все говорят, что я сильная…»
<p>Ленин и Крюгер: кто страшнее?</p>Вспоминаю один из своих кошмаров, который, к счастью, уже незнаком молодому поколению. Дай бог, чтобы никто больше не испытывал подобного страха… Как же его назвать? Страх перед властью? Страх попасть в тюрьму? Нет, скорее, страх перед карающей мощью тоталитарного государства. В общем, когда боишься ляпнуть что-то не то про партию-правительство, какую-нибудь «антисоветчинку», потому что за это могут сильно наказать. Смешно, конечно, я ведь жила не в 30-е годы, но и в 70—80-е меня дома сильно запугивали «карающим мечом революции».
Мне, например, говорили, что нигде нельзя рассказывать, о чем дома болтают родители (а уж они распускали языки, особенно в подпитии – ого-го!). Мне внушали, что рассказывать политические анекдоты – смерти подобно: обязательно кто-нибудь «настучит», и будет очень плохо. Меня стращали кагэбэшниками и прочей «спецурой», которая есть повсюду… Ребенком я была не в состоянии определить, сколько преувеличения было в родительских словах, поэтому воспринимала их буквально. Жить было очень страшно. Когда я спрашивала: «А что будет, если я что-нибудь «такое» скажу?» – мне отвечали: «Нас посадят в тюрьму». Не умея критически относиться к словам родителей, я, естественно, пугалась до смерти и старалась жить так, будто хожу по самому краешку обрыва: главное – не сорваться, надо все время быть очень внимательной и следить за каждым своим шагом, вздохом, малейшим движением.
