Мне понравился наш батюшка: молодой, неглупый. Мне было очень тяжело тогда, ужас вымучивал меня. И я решилась. На мою просьбу поговорить батюшка ответил согласием. Велел прийти за час до начала службы (расписание!). Я пришла вовремя. А он явился минут через сорок. Извинился, мол, так уж вышло, отвел в сторонку: «Слушаю вас». Я говорила сбивчиво, возможно, неумно, мне мешали слезы. Он, конечно, сказал мне много интересного (образованный). Но – вообще, ни о чем, конкретно касающемся меня. Я видела, что я ему не интересна, не нужна. Он говорил о Боге, о грехе, много о чем; это был дежурный разговор, безотносительный к кому бы то ни было. И на меня батюшка даже не смотрел. Возможно, ему не нравились мои не очень-то безобидные вопросы, но уж точно они не заставили его хотя бы чуть-чуть поинтересоваться, что это, собственно, с человеком происходит. И потом его поджимало время: он поглядывал на часы, дергался и, в конце концов, стал пятиться от меня к храму, как-то так бочком, бочком… Аминь!
Больше я с ним не разговаривала.
Рождество! Уже 12 часов дня. На праздничную службу я не пошла. Но я хотела зайти в храм, поставить свечу, помолиться. Наш храм в процессе восстановления, он не работает по полной программе (так и хочется сказать – по полному графику). Но ведь Рождество! И в этот день храм должен быть открыт все время. Хотя бы в этот день… Я и еще человека три пытаемся войти, но строгая бабуля, прислуживающая в храме, профессионально по-советски, вполне «гастрономским» голосом не дает нам это сделать: «Все! Все! Церковь закрыта!» «На обед», – мысленно добавила я и засмеялась про себя: уже четыре или пять раз церковь отпихивает меня таким образом. Не советская власть, не КГБ, а сама церковь. «Жаль! Хотелось посмотреть, как там внутри», – тихонько сказал стоящий рядом мужчина. Может, он впервые пришел сюда в этот праздник. Может, он хотел что-то узнать и понять. Храм оттолкнул его. Возможно, он больше не придет. Но храму-то что? Ему не нужны души.
А что же ему нужно?
