Наш командир взвода, такой же студент, как и мы, долго и нудно стал объяснять задачу «истребителей» (или, как их потом стали называть, — «ястребков») — охранять различные объекты в городе, вылавливать шпионов, диверсантов и провокаторов, следить за светомаскировкой и так далее. Нам выдали какие-то допотопные пятизарядные винтовки образца «конца XIX века». Как выглядят немецкие «шпионы» и диверсанты — каждый «истребитель» решал сам. Образы «вражеских лазутчиков» в нашем понимании и сознании сложились в основном из кинофильмов и литературных произведений того времени. Помню, как в первые дни патруль «ястребков» привел в штаб истребительного батальона «немецкого шпиона», задержанного на улице, и доложил, что пойман заброшенный в наш тыл немецкий агент. Этот задержанный человек возмущался на чистейшем русском языке, кричал, что он еврей, а не немец, и только после того, как один из пришедших «ястребков» в нем опознал своего институтского преподавателя, его отпустили (а ведь в горячке спокойно могли и шлепнуть), а над слишком бдительными и ретивыми «ястребками» долго посмеивались… Меня назначили командиром отделения, я взял всех на учет и выдал каждому «ястребку» патроны. Объектом для круглосуточной охраны была почта на улице Ленина, потом нас перебросили на охрану нового моста через Двину, а затем — железнодорожного вокзала. Но до вокзала мы не дошли, по пути нам изменили задание и послали на военный аэродром во внешнюю охрану по периметру летного поля.
Мой пост находился на самом краю аэродрома, рядом ни живой души, и хотя ночи были светлыми и короткими, за каждым деревом, кустом или столбом мерещился крадущийся противник… Постепенно наш истребительный батальон стал таять на глазах, началось дезертирство. За время своей «службы» в истребительном батальоне я несколько раз выбирался домой, прибегу, посмотрю на всех и опять убегаю назад в отряд. Дома мы обсуждали сложившееся положение, но ничего определенного не предпринимали.
Многие уже стали покидать город, на нашей улице стало меньше соседей.
Брат Яша мне говорил, что его завод уже начал эвакуацию и ему предложили уехать вместе с заводом, но пока он тоже назначен в какую-то команду по охране заводского имущества. Посоветовать что-то дельное маме я по своей неопытности не мог, да и не верил, что немцы возьмут город. 9 или 10 июля я смог вырваться из своего подразделения и забежал домой, где застал только Яшу, мама еще ходила на работу а сестра Циля была у подруги. Наскоро поговорив с братом и не дождавшись мамы и сестры, я стал собираться обратно в свой уцелевший отрядик, так как командир сказал, чтобы я быстро возвращался. Я оставил дома все свои документы и фотографии, которые таскал с собой, взял только паспорт и свидетельство об отсрочке от призыва, а за остальными документами думал зайти в другой раз. Крепко обнялся с братом, мы прощались с ним долго, словно предчувствовали, что видимся в последний раз…
Я попросил у Яши папиросы, он отдал мне свою пачку папирос «Крым», коробочку от которых я потом хранил как память и пронес с собой по всем фронтовым дорогам…
Мы постояли еще немного, и я нехотя стал отходить. Яков стоял на крыльце и смотрел мне вслед. Я еще несколько раз оглянулся, потом завернул за угол… и с этого дня началась наша общая трагедия… Ночью остатки нашего истребительного отряда куда-то направляли, где-то останавливали, и даже я, коренной витебчанин, не смог сориентироваться и понять, в каком же районе города мы находимся.
От отступающих красноармейцев я узнал, что Витебск сдан, мой район и все прилегающие к нему улицы уже находятся в немецких руках… А сколько людей не успели уйти из города… Ведь радиопропаганда ежедневно вещала, что все, кто самовольно покидает город, являются дезертирами и паникерами, и с ними надо вести беспощадную борьбу… и так далее, в таком же духе. Находились и такие, которые убеждали соседей, что немцы — самый культурный народ в Европе и поэтому с ними тоже можно жить, да и немецкие рабочие и крестьяне никогда не допустят издевательств над нашим народом, ведь они «наши братья в борьбе с мировым капитализмом».
Особенно преуспел в такого рода «пропаганде» наш сосед, директор книжного магазина Свинкин, который все время сыпал именами: Гете, Гейне, Бетховен, называл и других выдающихся немцев, мол, не верьте советской агитации, немцы нам плохого ничего не сделают. Этот Свинкин половину улицы сагитировал остаться в оккупации…
В итоге сам погиб и других погубил…
А по Смоленской дороге шли и ехали отступающие войска, и вперемешку с ними шли несчастные беженцы с нехитрым скарбом. Тщетно я искал среди них своих родных или хотя бы знакомых, от которых я мог бы хоть что-нибудь узнать о судьбе своей семьи.
