Я дрался в Новороссии! полностью

-- Ну, я не поверю, что вообще никто не нравился, -- сердце восторженной школьницы требует романтики, да настоящей, а не той, которую выдумывают в книжках.

-- Был один, -- бабушка уже не улыбается. Горячий крепкий чай льётся в чашки. Я не спешу хвататься за оладьи, застыв в ожидании. Эту историю я тоже слышу в первый раз.

-- Его Алексеем звали. Лётчик. Красивый, высокий, голубоглазый, волосы светлые и густые-густые! Вот такая копна! А я что, мышка серая: худющая, с тонкими косичками, платья на мне болтаются. Не верила я, что он это серьёзно.

-- Ба, ну это глупости. Честное слово, разве в красоте дело? Ты бегала от него что ли?

-- Бегала. Он как ни зайдёт к нам в вагон меня спросить, а я говорю девчонкам: "Скажите, что на дежурстве. Нет меня".

-- Вот надо же! -- я досадливо морщусь и дую на горячий чай. -- Ну а он что?

-- Не отставал. Я говорю: "Вот что ты за мной ходишь?" А он...

Между нами опускается молчание -- тяжёлое, прямо-таки неподъёмное, и я просто не решаюсь расспрашивать дальше.

-- Мы прибыли в Орёл, и там с другими ранеными его транспортировали в местный госпиталь.

-- И ты больше никогда его не видела? -- моему огорчению нет предела.

-- Нет. Но он письма слал... Он погиб в сорок втором. Мне сказали, сбили его под Орлом.

Молчание снова завладевает нами. Я невольно шмыгаю носом. Война -- жестокая, ревнивая стерва...

Из сна меня вырывает родной голос, я открываю глаза, вглядываясь в тусклый свет фонаря, освещающего переднее подвальное помещение: брат вернулся. Обнимает Ирину, рассказывает о том, что случилось на шахте. Слава тебе господи, целый и невредимый. И только после этого я проваливаюсь в долгий и глубокий сон безо всяких сновидений.

Та ночь оказалась самой тяжёлой и длинной для нас за всю войну, но именно она подложила начало Южному котлу и постепенному оттеснению частей ВСУ и нацгвардии от границ города на юго-запад.

-- Ба, а ты помнишь, как объявили Победу?

-- Конечно, помню. Мы прибыли на станцию, а нам кричат: "Всё, закончилась война!". Вот так мы и узнали.

Во уже два года, ба, как я не могу больше попросить рассказать тебя о твоей войне. Но теперь сама смогла бы рассказать тебе о своей -- о той невозможной и невероятной, в которую я, расспрашивая тебя, никогда и ни за что бы не поверила...

Михаил Надежин

Могильщик

рассказ

  - Иду-иду, что греметь-то?! - дед Василий, пожалуй, самый старый житель маленького шахтёрского посёлка, что возле Горловки, не зажигая света, ногами нащупал под скамейкой тапки, невесть когда вырезанные из старых валенок, подхватил старый шахтёрский фонарь, по привычке оставленный на ночь у изголовья, и быстро, как сумел, засеменил к двери. Громко упала щеколда и дверь, нехотя, со скрипом отвалилась от косяка. Просочившийся из дома через дверной проём скудный пучок света обозначил в темноте контур нескольких фигур одетых в камуфляж с выцветшими "жовто-блакитными" шевронами на рукаве. Тот, кто стоял ближе к входу и вероятно колотил в дверь, человек с трудно угадываемым возрастом, со следами недельной щетины на багровом лице и бегающими глазками, грубо ткнул хозяина автоматным прикладом так, что тот отшатнулся и почти упал. Судя по всему, это был по званию старший из пришедших. Убрав с дороги хозяина дома, он бесцеремонно ввалился в хату. За ним последовали и остальные.