На допросе возле меня положили наган, а сами ушли. Я знал этот трюк — клали наган, но в нем не было патронов, или были холостые. Ну и человек бросался к нагану, и на том ему статью и «шили». Но я знал об этом и не повелся на провокацию. Говорю на допросе: «Я хочу на улицу». Москали спрашивают: «Что он хочет?» Потом поняли и говорят одному своему: «Иди, принеси парашу». Открыли окно, перевернули меня на правый бок, чтобы я мог сделать свои дела. Одним словом, было тяжело на допросе из-за такого положения.
Пришел генерал из контрразведки с такой большевистской мордой, как у Буденного. Говорит: «Как себя чувствуешь? Куришь?» Я ему: «Нет». А он: «Где ваш радиопередатчик?» Я лежу и воспринимаю это наполовину с юмором. «Какой радиопередатчик? У нас его не было». А он уверенно говорит: «Я спрашиваю — где ваш радиопередатчик?» Вытащил из-за спины бумажку, на которой азбука Морзе написана: «А это что?» Я говорю: «Это такое, что мы в седьмом классе учили. Это азбука Морзе». Приводят ко мне двух молодых ребят и говорят: «Вот эти ребята бросили гранату. Они представлены к награде». Я говорю: «Ну, а мне что с того?» Одним словом, какая-то комедия была, а не допросы. Как будто из-за того, что эти ребята представлены к награде, я должен покаяться и все им рассказать!
Так меня допрашивали по очереди — контрразведка и МГБ. Один олух из МГБ подходит однажды ко мне и по ноге как дал палкой. И кричит то же, что все они кричат: «Сколько русских убил!?» Его фамилия была Андрухин, его потом отстранили от допросов. Он уже хотел доделать протокол и поэтому от злости ударил. Он ушел, а я лежу. Около девяти часов вечера приходит молодая женщина, приносит еду, хочет накормить. Я спрашиваю: «Что это за еда?», а сам смотрю — еда солидная. Она не говорит, взяла ложку и давай меня кормить. Я попросил, чтобы она меня немного перевернула, потому что не мог есть лежа на спине. Немножко поел, а то, что не доел, то она поставила на шкаф. Говорит: «Вы если есть захотите, то попросите, Вас покормят». И ушла. Потом положили меня в какую-то бочку, которая стояла в коридоре. В ней постелили солому и меня положили. Между прочим, в коридоре сидели люди, которые меня знали, но никто не выдал. Приходит один следователь и спрашивает меня, что я делал последние годы, кто я вообще такой. Ну и я начал ему басни плести. Говорю: «Был в Германии… Ехали подводой…», и тут я заснул. Он меня сапогом толкнул и говорит: «А дальше как?» Я говорю: «Ехали лесом, какие-то ребята меня с подводы стянули, куда-то потащили…» Он все это описал, наутро приходит он мне и говорит: «Что ты мне городишь?» А я не знал слова «городишь», смотрю на него и не понимаю о чем это он. «Городишь» — это «ограждение делаешь», что ли? Порвал он все бумаги, позвонил куда-то, и пришли два стрелка с автоматами, которые повезли меня в село Бисковичи в больницу. Одного стрелка возле меня посадили, а я на кровати уже лежал, уже тепло было. Около двух недель меня держали там, приходили энкаведисты, смотрели на меня. И все говорят — гангрена, гангрена, надо ампутировать. Начали ко мне приходить соседи, будто бы передачу принести. Привели мою маму. А мне до этого дали хлеба ржаного, и тот солдат, что возле меня сидел, говорит мне: «Дай мне хлеб, и тогда мы пустим к тебе маму». Откуда я и кто мои родственники, это они знали. Но никто не знал, что со мной было при немцах, и как я попал в УПА.
Приходит время делать операцию. Положили меня девушки на тележку, привязали мне руки, ноги — одна голова свободна. Я думаю: «Сейчас наркоз дадут, будет ножовка, и ноги не будет». Старшая медсестра уже готовится ампутировать, и я уже это себе представляю. И тогда я немного некультурно сделал, но я должен был это сделать — набрал слюны и плюнул ей в лицо. Она как закричит: «Он истерик! Я его не стану оперировать!» А тот, кто там главный был, говорит: «Вези его обратно, пусть подыхает как собака». Где-то два дня я еще побыл там, а потом привезли меня в тюрьму в Самборе. Заходят в камеру и смотрят: «Живой? Ага! Живой!» Если жив, то пайку хлеба дают, если мертв — выносят. Я там лежал месяц, приходил лейтенант-врач чтобы перевязку сделать. И когда начал делать перевязку, то очень удивился. Прикоснулся к моей ноге, взял кусок кости, подошел к окну, смотрит на свет и говорит: «Это чужая кость!» Оказалось, что во время взрыва гранаты мне в ногу попал кусок чужой кости.
Потом ко мне бросили какого-то схидняка
