Вышел я в Стоянове, а оттуда до Горохова еще надо идти километров пятнадцать. К вечеру зашел в село Сельце, три километра от Горохова. Там жили родственники моей тетки, их фамилия была Рубахи. Я не раз туда ездил к дяде в гости. Пришел я к этим Рубахам, а они в погребе сидят, меня во двор не пускают — говорят, что если немцы увидят чужого мужчину, то сразу расстреляют. Дали мне кусок хлеба, а в дом не пустили. Я поел и говорю: «Давайте я у вас на веранде переночую. Если немцы спросят, то скажу, что сам зашел. Что вы меня не видели, и я вас не знаю».
Переночевал, рано встал и пошел в Горохов. Отошел от села, зашел в долинку, вижу — там немцы ходят, и стоит патруль немецкий, один солдат с перевязанной головой. Вдоль дороги траншея вырыта, и уже, если кого поймают, то сажают в ту траншею, и над ней стоит пулемет. Меня увидели: «Хальт! Хенде хох!» Я руки вверх поднял, обыскали меня и посадили в траншею. Подъезжает на машине какой-то офицер, что-то спросил. Один из тех людей, которых держали в траншее, был еврей, солдаты кричали на него: «Юд! Юд!» Стали бить его, офицер на них накричал. Расспросил нас, кто откуда, я сказал, что иду домой. Он сказал, что ходить нельзя, потому что еще идут бои, а потом приказал солдатам: «Ведите их в штаб в Горохов». Конвой нам скомандовал всем держать руки вверх, и мы до самого Горохова рук не опускали. Я сзади шел, а руки у меня так занемели, что хоть бы не упали вниз. Руки сцепил, за голову заложил и так иду. Так сцепил, что когда пришли в штаб, то не мог их расцепить! В том доме в Горохове при Польше было староство, потом там был советский военкомат и какие-то склады, немцы нас в эти склады завели. Офицер сказал нам так: «Мы вас пустить не можем — тут еще идут перестрелки. Вы будете здесь, пока не очистится этот район». Мы спрашиваем, сколько это может продолжаться. Он говорит: «Может, с неделю пройдет». Закрыли нас в кладовой, там лежали какие-то мешки из рогожи, в одном мешке мы нашли сушеную рыбу, съели ее и легли спать.
Утром открывают двери — два немца с автоматами и офицер. Офицер говорит: «Чтобы вы даром здесь не сидели, надо работать! Поесть мы вам дадим». Принесли нам канистру какой-то похлебки, дали по кусочку хлеба. Раздали носилки, лопаты и говорят: «Надо убитых закапывать». Стали мы ходить, искать убитых. Убитых советских солдат было много, а немцы попадались редко — всего человека четыре мы нашли. Что характерно — когда находили советского убитого, и он лежит, например, в окопе, то немец так посмотрит, говорит: «Засыпай!» Помню одного убитого пулеметчика с пулеметом «максим» — когда падал в окоп, то пулемет держал за ручки, так и потащил его за собой. Лежал, а пулемет на нем. Мне офицер говорит: «Залезь в окоп, пистолет у него забери. И в кармане поищи документы». Я забрал пистолет, нашел деревянный патрончик, а в нем скрученную бумажку с адресом. Так и засыпали его в окопе, вместе с пулеметом. А у каждого немца на шее был алюминиевый жетон, пересеченный надвое. Надо было половину отломать, немцы ее забирали, а вторая половина оставалась на нем. И надо было забирать убитых немцев на носилки и нести в штаб — там у них были гробы, был свой священник. А лето, солнце — трупы уже пораздувались. Воняло на поле страшно!
Целую неделю мы носили эти трупы, закапывали. Потом офицер отобрал тех, кому нужно было идти в сторону Локачей (нас таких было девять человек), написал нам пропуск. Потом посмотрел на нас, говорит еще одному немцу: «Заведите их в склад, пусть переоденутся — свое снимут, а чистое возьмут». А мы же измазанные, трупами воняем. А это был советский военный склад, в котором раньше переобмундировывали мобилизованных. Немец запускает нас в склад и каждому говорит: «Рубашку берешь одну, штаны — одни, гимнастерку — одну, сапоги — одни, шапку — одну! По два не брать — не положено!» Я зашел в склад, взял себе всего по одному — выбрал хорошую спецовочную куртку, сапоги и вышел на улицу. Немец посмотрел на меня: «Гут!» А среди нас были какие-то двое воров, которые в Лопатине в тюрьме сидели — так они зашли в склад с рюкзаками, понатягивали на себя по шесть пар белья, еще и в рюкзаки напихали. Вышли и говорят немцам: «Мы вас ждали! В тюрьме сидели!» А немец говорит нам: «Это бандиты, нехорошие люди!» Отвел их в сторону и обоих расстрелял из автомата.
Потом мы пошли на Локачи, дошли до села Скобелка, и снова немцы меня задержали. Дело в том, что я на складе взял военные штаны — синие, с красной окантовкой. Они на меня говорят: «Комиссар!» Солдаты немного нас попинали, посадили всю нашу группу на землю, пулемет поставили сзади нас — опять беда! Я себе думаю: «Вот так „хорошие“ немцы! Там угощали, а здесь бьют!» Вообще я хочу сказать, что на Галичине немцы лучше относились к людям, чем на Волыни. Они даже сделали границу между Галичиной и Волынью, охраняли ее.
