Поехали мы туда за материалами двумя машинами, и директор завода с нами поехал. Директор был партиец, носил орден Ленина, ходил в шинели, в военной гимнастерке. А его друг был директором треста. Это была суббота — поехали, загрузились, должны были выезжать сразу, но они с субботы хорошо выпили и сказали: «Переночуем, а завтра с утра поедем». Машины стояли загруженные на базе, а мы ночевали у директора в мансарде наверху, там стояли такие диваны — мы на них легли отдохнуть. В этой мансарде окошко откроешь — и видно вокзал на Подзамче. Я смотрю в окно, вижу — подходит эшелон за эшелоном, разгружаются, военный духовой оркестр играет. И танки везут, и пехоту. Солдаты на платформу выгрузились — и пошли. Только один эшелон разгрузился — сразу следующий подходит! Это было еще с вечера, 21 июня 1941 года. Выгрузка шла где-то до двух часов ночи. Интересно было наблюдать, я думаю: «Что ж такое? Музыка играет… Непонятно, что и для чего». Я заснул, а где-то в четыре часа ночи слышу — где-то что-то гремит. Я вскочил с постели, открываю форточку — пасмурно так, туман. Вытянул руку — дождя нет. Я думал, что это, может быть, гром гремит. А наш директор напился, пришел к нам в мансарду ночевать. Я его бужу, спрашиваю: «Что такое?» А он открывает форточку, и сразу: «Братцы, по коням! Война!» Мы сели на машины и поехали из Львова. Машину Макара загрузили металлическими трубами, а мне погрузили оборудование для лаборатории — ящики, а в них разные колбы, переложенные стружкой. Со мной в машину сел директор. Доехали до Каменки-Струмиловой, и нас задержали военные, говорят: «Вылазь! Война!» Уже в небе самолеты летают, вижу — есть перевязанные, раненые. Тогда я уже понял, что это действительно война. У меня спросили документ, я показал свои шоферские права. Они говорят: «Выгружай! Машину забираем!» Перевернули прицеп (у меня машина была с прицепом), все те колбы — в канаву. И вторую машину забрали, и директора с Макаром забрали — они были военнообязанные. На меня посмотрели — а я еще пацан, привели меня в военкомат и говорят: «Сиди жди до особого распоряжения!» Я сижу, жду-жду — где-то до обеда сидел. Вижу, что работники военкомата убежали, какие-то бумаги, документы загрузили в наши машины и уехали. Окна открыты, ветер гуляет по военкомату. Прибегает какой-то офицер:
— Ты чего здесь сидишь?
— Да сказали ждать.
— Какой «ждать»? Кого здесь ждать? Тикай! Здесь сейчас немцы будут! Иди домой!
Раз такое дело, я пошел. Отправился домой — пошел на Радехов, хотел добраться до села Хольвов (потом его переименовали в Павлов). Моя бабушка была из того села, и я знал тех родственников, их фамилия была Окис. Я у них до того никогда не был, но они приезжали к нам в гости. Пришел в село, спросил, где они живут, мне показали. А в селе уже перестрелка идет, самолеты летают, танки идут! Все люди попрятались, уже никого нигде не увидишь! Зашел к кому-то во двор, а там все в погребах сидят, показали мне: «Вон соседний двор, они все в погребе прячутся». Там у них был каменный погреб, зашел я туда, там полно людей, спрашивают меня:
— Кто ты такой?
— Я Петр Мартынюк из Роговичей.
— А, Филиппов сын? Катеринин внук? Заходи!
Мне дали молока, хлеба. Только я стал пить молоко — уже немцы во дворе! Заходит в погреб немец с автоматом, спрашивает:
— Рус нема?
— Нема, нема.
И немец сказал нам выходить, перестрелки уже не было, солнце садилось. Уже стоит легковая машина, офицер заехал — вынес из машины полотенца, моется возле колодца, вытирается. Дядя говорит: «Хорошие люди!» Я подумал, что, может быть, и так, а может, и нет — кто его знает, что они за люди. Так закончился день 22 июня.
Я там переночевал, и на следующий день отправился дальше — надо было идти домой. Мне родственники советовали не идти, но я пошел. Прошел километров десять, вышел на дорогу, которая шла на село Стоянов, присел отдохнуть. Вижу — идет немецкая колонна, грузовые машины с солдатами, крытые брезентом. Какая-то одна машина стала, шофер что-то копается в моторе. Вышел из машины офицер, я думаю: «Подойду, попрошусь к ним в машину. Они едут на Стоянов — может, подвезут?» Немецкий язык я знал не очень хорошо — некоторые слова знал, а некоторые нет. Подхожу к офицеру, он со мной заговорил по-польски, а польский язык я знал. Офицер сказал мне, что он чех. Я ему рассказал, что так и так, учился во Львове, теперь возвращаюсь домой. Он спрашивает: «Куда тебе надо ехать?» Я говорю: «На Горохов». Он вытащил карту, посмотрел на нее и говорит: «Мы едем только до Стоянова, а потом поворачиваем на восток». Я говорю: «Ну мне хотя бы до Стоянова доехать». Сел к немцам в машину, у них там с двух сторон лавки, посередине столик, на нем патефон играет. Солдаты угощают меня сигаретами, конфетами. Я себе думаю: «Хорошие ребята, можно ехать!»
