Ночью собрались в лесу, командир нас разделил на три группы по одиннадцать человек, расставил по точкам в лесу, возле дороги. Залегли и ждем. Утром по дороге идет отряд кагэбистов — едут две подводы, а они рядом идут. Их не так много было — человек двадцать. А мы засели так, что наша засада в виде треугольника — с трех сторон. И когда они зашли между трех групп, то оказались в кольце. Тут нам дают команду — все сразу стали стрелять. Били из трех точек, перекрестный огонь. Кагэбисты сразу попадали, залегли. У них у каждого автомат, стали отстреливаться. Но они же не видели, куда стрелять! Ближе ко мне залегло их несколько человек — так они стреляли, а пули в небо летели! Потому что когда ты приготовился, сидишь в засаде, то хорошо видишь куда стрелять, а если тебя обстреляли и ты падаешь на землю — то что ты сделаешь? И страх приходит к человеку. А я за деревом лежу, стреляю по нему из винтовки, вижу — его убило. А я в него попал или не я — Бог его знает, потому и другие хлопцы туда стреляют.
А.И. — Что Вы чувствовали в бою?
Н.Ч. — Перед боем страх был. Знаете, держишь винтовку, а руки трясутся. Но ты должен ее держать — если тебе оружие дали, то должен выполнять приказ. А когда бой начался, то как-то легче стало — целишься, стреляешь.
Ну, и убили этих кагэбистов, там они и остались — всех положили. Их было несколько офицеров, а остальные солдаты. Сняли с них верхнюю одежду, сапоги, забрали все оружие, забрали подводы да и бросили их в лесу. Где их потом похоронили, я не знаю. У нас пострадавших не было. Но я чувствую — что-то левая нога онемела. Сбросил сапог, смотрю — автоматная пуля сидит в ноге, но неглубоко. Роевой достал нож, выковырял ее, зеленкой намазал, рукав от рубашки отрезал, обмотал мне ногу да и все.
После боя мы опять разошлись, каждая группа пошла в свое место — кто по селам, кто по дальним лесам. На второй день кагэбисты прочесали весь Шубковский лес, но там уже никого не было. Из наших никого не нашли. А после этого еще долго ходили по селам, заходили в хаты, кругом искали — не нашли никого. Через месяц-два нагнали еще больше кагэбистов — начались стычки, убивали повстанцев, находили схроны. В лесах и сейчас стоят кресты там, где хлопцы похоронены.
Василий Довгалец погиб в Матиевке осенью 1949 года. Их сидело в схроне трое — он, «Орел» и «Ворон». Тех двоих я не знал — знаю только, что «Орел» был галичанин. Они пропагандой занимались, а в том схроне печатали листовки. Там было такое неприметное место — хатка маленькая, двое стариков жили. Почти никто не знал, что они там. Продала их девушка, которая обслуживала — обстирывала, еду им готовила. Кагэбист познакомился с ней, и она сказала ему про этот схрон. И приехали кагэбисты, окружили хату, хлопцы отстреливались, а потом сами себя постреляли. Завезли их убитых в Тучин и согнали туда людей — узнавали, кто чей сын. Отец и мать Василия ходили туда, увидели его мертвого и отказались, потому что если скажешь, что твой — завтра в Сибирь вывезут. Пошли домой, мама его из Тучина до Мощон плакала всю дорогу… А их троих на досках распяли как Иисуса Христа и папиросы им в зубы повставляли. И был из Ючина повстанец, вот не вспомню его псевдо, так он переоделся в офицера, нацепил погоны танковой части. Приехал к начальнику милиции, сказал, что есть приказ забрать эти трупы, похоронить. Забрал, и похоронили их в Ючине, всех троих.
В 1949—50 годах придавили нас сильно — кагэбисты ходили по селам, забирали людей на допросы. Как узнают, что такой-то парень в повстанцах, то приходят к его родителям, начинают заставлять, чтобы выдали его. У нас даже песня есть о том, как отец продал сына на Рождество Христово, привел домой засаду. Пришел сын к отцу, поздравил с праздником и говорит:
«Ще хотів спитати
А де стара мати?»
А з кутків до його
Штири автомати!
Вот так бывало у нас. В декабре месяце 1950 года арестовали и меня. Подполье передало мне листовки, чтобы я расклеил по селу. Я к председателю сельсовета, прилепил ему на хату. Но я не знал, что у него в хате участковый сидит! Только прилепил — участковый выходит из хаты: «Что там такое?» Мне деваться некуда, говорю: «Да вот листовку кто-то прилепил». А у меня в кармане еще одна листовка, так я ее — в рот, пожевал-пожевал. Он увидел, бросился на меня — рот мне открывает. Но я ее проглотил, не дал вытащить. Участковый кричит: «Ты прилепил ее! И одну проглотил!» Ну, и арестовал меня, составил акт. Приезжает из Тучина милиция, забирают меня в тюрьму.
