Внезапно Юрса с отрядом солдат вынырнул из подлеска и пошёл с тыла на сражающихся. Лиза обернулась, и взгляд её упёрся во взгляд Юрсы. Солдаты готовились выстрелить. Лиза вздохнула и поняла, что это последний вздох. Раздался выстрел. И солдат упал. Потом второй, третий…Юрса брал на мушку солдат императора и заслоняя собой Лизу, стрелял вместе с увидевшими опасность гессами.
— Не бойся, я дор. — Лиза потеряла дар речи, Прерывисто дыша, она чуть не упала в обморок, но Юрса её крепко подхватил. Так в объятьях и застал их последний выстрел. В чёрного грифа.
Это выстрелил Крис, вдруг появившийся на горе. Он сам соединился со своей сущностью и будто парил могучим орлом над сражением. Его честное сердце стучало в такт со всеми защитниками. Отныне он свободный человек и может быть представителем любого народа.
Эпилог. Но не конец.
Я стояла рядом с любимым на острой вершине одной из драконовых гор.
Ноги чуть скользили по камням, но ощущение незыблемости последних, родившихся в вечности и строящих горный мир наполняло меня уверенностью и силой.
Простор, открывающийся перед взором, — казалось, сама бесконечность замыкается в горизонте, — горы, низины, укрытые одеялами тумана, само небо, огромное, пунктирами облаков проявляющееся, ВСЁ входило в меня вихрем энергии, соединялось с моей сущностью, которую я, наконец, выпустила из своих темниц.
Это торжество, как музыка, симфония слышимых и неслышимых вибраций, пронзалось светом солнца, животворящим и дарящим надежду.
Брост стоял рядом.
Мы, два дракона и являющиеся, как и все в этом мире (только ли в этом?), двуликимы, мужчиной и женщиной, соединили свои судьбы, свои сущности, которые так похожи и так различны.
Я восхищалась тем, кто открыл мне меня, кто вёл меня по нити событий, не успокаивая и не объясняя, чтоб я сама двигалась, размышляла, делала свой выбор.
Но он поддерживал в трудных моментах, он знал, кто я.
И это удивительно, что не выдал своего знания, а ждал, чтоб я раскрылась этому миру также, как и он мне с самого начала, раскрылась самой себе. Это самое важное действо.
И, хотя я не научилась чувствовать страдания других остро и проникновенно, так, как Брост, полностью погружаясь в сути всех живых существ, я была счастлива. Что наполнялась силой, которую могу отдать другим.
Пусть в такой форме будет мой вклад в этот мир, я буду ещё развиваться и стараться понять взаимодействие жизненных стихий, дать каждому возможность проявить себя.
Для этого мы с Бростом будем наблюдать жизнь отсюда, со скал, чувствовать музыку струн людей, животных, растений, возможно, чуть корректировать с экрана собранных воедино мировых вибраций.
Но нельзя изменять полностью потоки жизни каждого, нельзя вмешиваться в судьбы.
Это я поняла, хоть и умение изменять сгустки живых энергий открылось во мне.
Я задавала так долго в своей жизни вопросы. И они получили ответы. В виде моих сформировавшихся качеств.
Но нравственная основа, наверное, привнесенная мной из прошлой жизни, давала чёткую границу моего невмешательства, черту, которую нельзя перейти.
По законам жизни. По законам смерти. Не только физической, её нет, есть переходы, есть множественные миры. В них не просто попадаешь случайно. Ты готовишься к переходу, неосознанно, без знания о наличии такового.
Но неудовлетворённость своим "спящим" в любом мире состоянием и намерения его изменить есть пусковой механизм любого перехода.
А куда он ведёт, это тайна. Это возможность. Это не случайность.
--
Браслей с семьёй уехал далеко на юг, к морю. Внутреннее потрясение от отказа дальнейших завоеваний, от дела всей жизни, от несгибаемости воли, поступков ведущих к жестокости и безоглядности в наказании, полное изменение стиля жизни, смысла, вводило его в депрессию.
Очень долго он, бродя днями и месяцами по берегу моря, сначала беспокойно, потом тупо глядя на размеренный ритм набегающих волн, трансформировался, изменял свою психику. Важно было не потерять её совсем.
Воспоминания давили, часто приводили в бешенство, потом гасились сами или усилием сознания. Потому что оно нарушило свой привычный бег, прокладывало новые русла в каменистых горах разума Браслея.
С тех пор, как его сын Крис поставил ультиматум, он или армия Браслея и завоевания, голос отца с огромными трудностями и потрясениями в движении воли пересиливал голос генерала.
Что-то произошло и тогда, когда рыжая девушка, временная гувернантка Криса, необъяснимым потоком энергии врезалась в его сознание волнами воспоминаний, ростками совести (или что это было?).
Очень трудно, будто переворачивал огромные камни, Браслей изменял свою суть.
Море успокаивало. Его грань бескрайности или, вернее, черта соприкосновения с небом, за которой неведомое и допускающее тайну, премещалась постепенно в сознание теперь уже бывшего генерала и размывало ту жестокость, которая была отражением его детства.
