Мы вели себя как столбовые дворяне эпохи упадка: распродавая наследство и проедаясь. Лекции по политэкономии не шли нам впрок. Из них мы уяснили только то, что нам было удобно, — собственность есть великий вред. Сие уяснение позволяло не ударять пальцем о палец.
— Ну, освободились от частной собственности? — спросил мальчик Коля мимоходом.
— Ты не должен нас упрекать! — возмутилась Клава. — Кто бы возился с этим курятником? В конце концов, ты имеешь право на свою долю!
— Дарю ее вам, — царственно сказал Николай и ушел на какое-то юношеское заседание.
Мы с Клавой долго убеждали друг друга в разрушительных свойствах частной собственности.
Потом вернулся Павел и сказал:
— Вот мельница, она уж развалилась…
Он назвал себя рыцарем, лишенным наследства. Мы с ним подружились. Квартиру мы так и не отремонтировали.
Потом появился Иван Раздольнов. Я привел его сам. Когда нужно было привести неприятность, я никогда не перепоручал этого важного дела никому. Раздольнов читал нам свои стихи и смотрел на Клаву с удивлением. Стихи были хороши — иначе я не привел бы его.
Про дачу он сказал:
— Я не продал бы. Нерационально.
Клава ушла не сразу. Но я почему-то понял, что она уйдет, как только привел Раздольнова. Может быть, если бы я не понял этого, она бы не ушла? Яков Михайлович, все ли предопределено в этой жизни? Если бы вы знали, как мне хочется, чтобы мадам История хотя бы однажды признала сослагательное наклонение!
Пашка сказал:
— Ты ворвался в нашу семью подобно атаману Зеленому на пулеметной тачанке. В тебе всегда было что-то от бандита.
Он утешал меня.
Это было давно, в другой жизни, наполненной легкомысленным недолговечным счастьем, недостоверным и убедительным, как отроческие стихи…
И вот я стучусь к Павлу Петухову, в бывший свой дом, как жилец, за которым числится недоимка.
Дверь мне открыла Катерина Великая. Она явилась из кухни, большая., румяная, обтянутая фартуком, и подставила мне щеку. Щека была горячей и пахла французской пудрой и свежими котлетами.
— Почему у тебя нет совести, Катерина? — спросил я. — Почему ты постоянно отсутствуешь, вместо того чтобы постоянно присутствовать?
— Это я уже слышу все утро, — сказала Катерина.
— Не трогай ее, — сказал Петухов, — она открыла очередное полезное ископаемое…
Он принял меня в шелковой стеганой пижаме, которой несомненно гордился. Пижама была лиловой, с большими отворотами и обшлагами. Катерина купила ее в комиссионке. В таких пижамах обычно показывают в кино домашнюю жизнь деловых людей.
Комната Петуховых представляла собой обширный склад книг, журналов и чертежей. Книги были неинтересного вида — в блеклых коленкоровых переплетах, со скучными техническими названиями. Журналы же резко делились на две категории — очень серые и очень красочные. На обложке журнала, брошенного на письменный стол, прекрасная блондинка с упитанными ляжками хлопала дверцей маленького автомобиля. Дамочка улыбалась упругой улыбкой, не вызывая никаких сомнений в том, что ей хорошо живется, поскольку она обеспечена запчастями и может крутиться, не боясь амортизации.
Засунув в карман стеганой пижамы зеленый обшлаг пустого рукава, дымя старой трубкой, обтянутой кожей, расстегнув с продуманной небрежностью воротник крахмальной рубахи, Павел Петухов принимал меня как обладатель великих ценностей. Так он выглядел всякий раз, когда возвращалась Катерина.
В комнате не было стен — их скрыли книжные полки. Возле письменного стола разместился кульман, на котором был укреплен сложный чертеж.
— Элементарная вещь, — сказал Петухов, небрежно ткнув в чертеж черным черенком трубки. — Экономия усилия — восемь процентов.
Элементарная вещь состояла из частых линий и кругов.
— Это твое изобретение? — спросил я.
— Нет, — сказал Павел. — Я бьюсь за этот узел уже пять лет. Он крутится во всех автомобилях.
— Так почему же ты за него бьешься?
Он пожал плечом и выпустил дым.
— Продукт должен диктовать производству. Для этого нужно постоянно менять технологию. А изменение технологии — это последнее, что мы любим. Мы живем в мире бетона и цельностянутых конструкций. Они неподвижны…
Он ходил передо мною — важный и значительный Павел Петухов, обретший свою Катерину.
А Катерина наверстывала упущенное. Ее появление преобразило местность. Должно быть, ей, постоянной страннице и добровольной жертве науки, надоедали палатки и костры.
— Конец! — воскликнула Катерина. — Материала у меня на три года работы. Кончилась твоя свобода, Павел!
— Моя свобода? — пустил дым Пашка. — Что ты знаешь о свободе, Катенька? Ты думаешь, если женское сословие заняло мужские должности, так оно обрело свободу? Оказывается, дама может быть геологом, врачом, летчиком — кем угодно, даже укладчицей шпал! Оказывается, женщина тоже человек! Наконец-то! Но, насколько я помню, в этом уже давно никто не сомневался, кроме питекантропов…
— Что с ним, Катерина? — спросил я.
— Это с утра, — ответила она. — Я жарю котлеты, а он философствует.
