Я — Илайджа Траш полностью

Он уснул подле нее, и она без особого труда уложила его себе на колени. После нескольких небрежных движений ее унизанных драгоценностями пальцев его нижняя одежда упала, обнажив шарик полового органа, который она, залюбовавшись, поцеловала в знак скорого прощанья и признания его ухода.

Илайджа Траш, в одних бусах, спускавшихся, правда, до самых коленных чашечек, произносил нараспев утреннюю молитву к Аполлону (он поклонялся всем основным греческим божествам) и даже не подал вида, что узнал меня, когда я встал перед ним. Его глаза казались закрытыми, хоть и были широко распахнуты, и в свечении крошечной лампочки он и впрямь выглядел так, как, помнится, кто-то его описывал: высеченным из янтаря. Он ненадолго вышел из задумчивости, ткнул в меня изогнутой рукой, а затем махнул ею вниз, и я упал на колени, повинуясь его приказу. Я простоял так добрую четверть часа, пока он все стонал, вздыхал, вздымал руки и ронял голову на грудь. Молитвы меня всегда сильно утомляли, но я никогда прежде не догадывался, какие слабые у меня колени, ведь болели они теперь ужасно.

— Ты позаботился об этой матери всякого зла? — наконец прогремел он, закончив молиться.

— Я отбил у нее мальчика, — ответил я, предчувствуя недоброе.

— Чертова стерва, разумеется, знает о наших планах, — сказал он, подняв меня все же с пола, и я кивнул.

— Когда ты приведешь мальчика сюда? — спросил он, сложив ладони рупором перед губами.

— Когда пожелаете, Илайджа…

— Думаешь, у нас получится?… А потом, когда дело будет в шляпе, куда мы поспешим?

— Мы можем отправиться куда угодно, — сказал я, и, услыхав это, он разразился целым потоком смеющихся нот — от самого нижнего до очень высокого регистра. Тут я вспомнил, что он еще и певец.

— Она только что прислала мне вот это, — проговорил он почти шепотом, разворачивая еще одну желтую телеграмму, которую затем сунул мне в руку. Текст гласил:

Настала моя очередь смеяться, но у меня был довольно ограниченный диапазон нот.

Придя в привычную ярость, Илайджа вырвал телеграмму у меня из рук, прошагал к себе в гардеробную и вмиг вышел обратно в самом, наверное, замысловатом костюме, который я до этого видел, — полностью сшитом из лоскутков.

— Придурочный клоун, ты таращишься, как персонаж немого фильма, — упрекнул он меня.

— Как вы собираетесь ответить на это сообщение? — поинтересовался я, пытаясь подавить обиду и гнев, вызванные его словами.

— Ты считаешь, что такой выдающийся человек, как я, отвечает на подобные просьбы старой деклассированной франтихи вроде нее? Странно, что телеграф не выдал ордер на ее арест. Разумеется, тамошние чиновники не знакомы с фразеологией, не говоря уж о языке, и я уверен, что бабуины могли бы передавать сообщения не хуже. Ведь более полувека я получал от нее телеграммы почти ежедневно. Они перестали приходить лишь раз — сорок лет назад, когда у нее была рожа, хоть я подозреваю, что на самом деле это был целый букет различных венерических заболеваний: незадолго до этого она съездила на Мадагаскар, где перепробовала сперму целого племени мальчиков-дикарей, живущих в горах. По возвращении она выглядела необычайно молодо, но заплатила за свою миграцию десятилетней болезнью. Меня огорчает одна простая вещь (и я даже удивляюсь, что, в конце концов, сам не сошел с ума): неужели для того, чтобы чувствовать себя живым, мне требуются ее навязчивая страсть и жестокость?… Ты слушаешь меня, Альберт? В последнее время ты так безразличен. Теперь будь повнимательнее. Разве я (слышишь меня, Альберт?), разве я — это на самом деле она?

Но мысль о собственном неловком положении, наряду с головной болью, охватила меня с такой силой, что я испугался, как бы мне тоже не лишиться рассудка. Физическая боль была убийственна: я опустил голову Миму на плечо и прижался к нему.

— Дорогой Альберт, неужели в действительности я — Миллисент Де Фрейн?

— Я видел вас вместе, — ответил я. — Значит, вы должны быть разными людьми. — Затем, без паузы, я сказал: — Мой дорогой Илайджа, я схожу с ума…