Желая поблагодарить Миллисент Де Фрейн, я заколотил кулаком в тяжелую дверь, но она была теперь крепка и неподвижна, будто каменная стена. Все же, несмотря на ее толщину, я расслышал музыку и, как мне показалось, хлопки откупориваемых бутылок.
— Ты не должна была его выпроваживать! — померещился мне голос Мима. — Почему мне нельзя иметь хотя бы одного лакея, тогда как у тебя их добрых полсотни? Не прикасайся ко мне!
— Илайджа! Илайджа! — звал я сквозь тяжелую дверь.
— Ваша лодка готова, сэр, — обратился ко мне офицер и махнул рукой на веревочную лестницу, по которой я должен был слезть. В этот миг музыка оркестра мощно грянула сквозь дверь, и я мог поклясться, что мы все еще в свадебном зале.
— Альберт, — офицер потянул меня за рукав.
— Секундочку, пожалуйста, — я заслушался звуками мелодии. Она унесла меня в прошлое — в какой-то золотистый день в моем родном городе, но я не мог вспомнить названия мелодии этого счастливого времени своего детства.
— Вы не знаете название песни, которую они играют? — поинтересовался я у офицера. Тот приложил ладонь к уху и прислушался.
— Старый цирковой мотивчик, — сказал он и вновь стал подталкивать меня к веревочной лестнице.
— Называется «Красное крыло», — добавил матрос, стоявший рядом.
Офицер укоризненно глянул на говорившего.
— Теперь вы попадете в хорошие руки, — офицер помог мне сесть в буксирную лодку. — Пройдет немало времени, прежде чем вы вновь увидите своих друзей там наверху, — он обнажил ряд белоснежных зубов с рекламы зубной пасты, и так как один глаз у него совсем не двигался, я решил, что он, наверное, стеклянный, а сам офицер — ветеран. Я по-прежнему слышал музыку и теперь убедился, что это и впрямь «Красное крыло», но падающие снежинки уже изгладили из памяти Алабаму.
Как сухопутный житель, я с большим трудом понимал то, что говорил мне лоцман, а разговаривал он непрерывно, но, поскольку он не требовал от меня ответов, я чуточку вздремнул, и это, очевидно, удовлетворяло его точно так же, как если бы я откликался на его речи. На борту находилось еще два или три других члена команды, но я был единственным пассажиром.
Не успели мы немного отплыть, как я услышал звуки проверки электрического мегафона, а затем — хриплый шекспировский голос Илайджи Траша, так отчетливо раздававшийся поверх снега и волн, будто я вернулся в «Сады Арктура» и присутствовал на концерте или репетиции.
— Мой любимый Альберт, долетает ли до тебя мой голос? — начал он, и я тотчас вскочил и закричал:
— Да, долетает!
— Лучше вам сесть, сэр, он все равно вас не услышит, — предостерег меня один из мужчин на корме. — А не то у вас просто начнется морская болезнь.
