Достойный фра Николау Эймерик, Великий инквизитор Арагонского королевства, королевств Валенсия и Майорка и княжества Каталония, лежал на смертном одре в своем монастыре в Жироне. Двое близнецов, конверзы[227], присматривали за ним и старались облегчить лихорадку холодными примочками и шепотом молитв. Услышав скрип открывающейся двери, больной приподнялся. Он с видимым усилием напряг слабеющий взгляд.
– Рамон де Нолья? – с нетерпением. – Это вы?
– Да, ваше преосвященство, – сказал рыцарь, почтительно склоняясь у постели.
– Оставьте нас!
– Но ваше преосвященство! – хором взмолились близнецы.
– Я сказал: оставьте нас, – прошипел фра Николау – он был уже слишком слаб, чтобы кричать, но его ярость по-прежнему внушала трепет.
Братья смущенно умолкли и потихоньку вышли из комнаты. Эймерик, приподнявшись в постели, посмотрел на рыцаря:
– Вы можете исполнить наконец ваше покаяние.
– Да славится Господь!
– Вы станете карающей рукой Святого суда.
– Вы знаете, что я готов на все, чтобы заслужить прощение.
– Если вы исполните епитимью, которую я налагаю, Господь простит вас, душа ваша очистится и вас перестанет мучить совесть.
– Я только этого и желаю, ваше преосвященство.
– Мой бывший личный секретарь.
– Как его имя и где он живет?
– Его зовут фра Микел де Сускеда. Он был заочно приговорен к смерти за предательство Святого суда. Это произошло много лет назад, но до сих пор никому из моих людей не удалось найти его. Поэтому я выбрал опытного в военных делах человека – вас.
Под конец своей страстной речи он закашлялся. Один из ухаживающих за больным братьев приоткрыл дверь, но Рамон де Нолья бесцеремонно захлопнул ее прямо у того перед носом. Фра Николау рассказал, что беглец скрывается не в Сускеде, его видели в Кардоне, а кое-кто из шпионов инквизиции даже говорил, что он вступил в орден Святого Бенедикта, но никто не знает, в каком монастыре. Он поведал и другие подробности этой священной миссии. Не важно, если я к тому времени умру; не важно, если пройдут годы, но, когда вы наконец встретитесь, скажите ему, что это я его наказываю, и вонзите ему кинжал в сердце, а потом отрежьте язык и принесите его мне. А если я тогда уже буду мертв, оставьте его на моей могиле, пусть он там сгниет по воле Господа нашего Бога.
– И тогда душа моя очистится от прегрешений?
– Именно так, аминь.
– Это известие лично для него, отец, – повторил гость, когда они в молчании дошли до края стылого двора монастыря Санта-Мария.
По обычаям бенедиктинского гостеприимства и поскольку путник не представлял никакой опасности, его также принял аббат, которому благородный рыцарь повторил: я ищу одного из ваших братьев, святой отец.
– Кого именно?
– Фра Микела де Сускеду.
– Среди нас нет монаха с таким именем. А что вам от него нужно?
– Это личное дело, святой отец. Семейное. И очень важное.
– В таком случае ваше путешествие было напрасным.
– Прежде чем вступить в орден Святого Бенедикта, он несколько лет был доминиканским монахом…
– Тогда я знаю, о ком вы говорите, – прервал его аббат. – Он как раз… Он живет в монастыре Сан-Пере дел Бургал, недалеко от Эскало. Фра Жулиа де Сау много лет назад был доминиканским монахом.
– Да славится Господь! – в волнении воскликнул Рамон де Нолья.
– Может быть, вы уже не застанете его в живых.
– Что это значит? – испугался благородный рыцарь.
– В монастыре Сан-Пере оставалось всего двое монахов, и вчера мы узнали, что один из них умер. Я не знаю кто: отец ли настоятель или фра Жулиа. Люди, принесшие эту весть, не знали точно.
– Тогда… Как мне…
– Когда остается один монах, устав велит нам закрыть монастырь, как это ни горько…
– Я понимаю. Но как мне…
– …и ждать лучших времен.
– Да, отец. Но как мне узнать, остался ли в живых тот, кого я ищу?
– Я только что отправил двух монахов за дарохранительницей и последним насельником Сан-Пере. Когда они вернутся, вы все узнаете.
В наступившей тишине каждый думал о своем. Наконец аббат сказал:
– Печально. Монастырь, в котором на протяжении почти шестисот лет в положенные часы ежедневно возносились хвалы Господу, закрывает свои врата.
– Печально, святой отец. Я отправлюсь в путь и, может быть, нагоню ваших монахов.
– Не стоит, подождите здесь. Через два-три дня они вернутся.
– Нет, святой отец, я тороплюсь.
– Как хотите. С ними вы не заблудитесь.
Обеими руками он снял картину со стены в столовой и поднес ее к балкону на свет угасающего дня. «Санта-Мария де Жерри», Модест Уржель. Подобно тому как во многих семьях главное место в столовой занимает нарядная репродукция какой-нибудь «Тайной вечери», у нас висел пейзаж Уржеля. С картиной в руке он вошел в кухню и сказал: Лола Маленькая, не отказывайся – возьми эту картину себе.
Лола Маленькая, которая все еще сидела за столом, глядя в стену, подняла взгляд на Адриа:
– Что?
– Это тебе.
– Ты сам не понимаешь, что говоришь, деточка. Твои родители…
– Это не важно, сейчас я главный. Я тебе ее дарю.
– Я не могу ее принять.
– Почему?
– Она слишком ценная. Не могу.
– Нет. Тебя пугает мысль, что мать была бы против.
– Не важно. В любом случае я ее не принимаю.
