Причину задержки мы выяснили через полкилометра. На дороге в хаотичном порядке стояли несколько машин, три из них еще дымились.
— Не авиация работала… — пробормотал я, пока мы проезжали разбитую колонну, в которой копошилось около десятка человек, стаскивая остовы машины с помощью ЗиСа на обочину.
— А кто? — спросил водитель.
— Диверсанты, скорее всего. Видел там две легковушки и штабной автобус?
— Видел.
— Именно по ним и били больше всего. Так что это точно работа немцев.
Как я и опасался, засветло мы не успели, так что, проехав до стоянки автомобилей, водитель высадил там меня и стал устраиваться в «эмке», собираясь спать.
В штабе находились дежурный и хмурый майор Смолин, который что-то записывал в боевой журнал.
— А, герой! Слез уже с дерева? — были его первые слова.
— Слез. Вот, товарищ майор, справка о сбитых, подписанная генерал-майором Бакуниным. А также подтверждение, что сбитый пилот одного из истребителей оказался…
— Группенфюрером Гейдрихом, в курсе уже. Есть хочешь? — усталым голосом спросил начштаба.
Что-то было не так. Предчувствуя неприятные новости, я спросил:
— Кто?
Смолин рассказывал тяжело, как будто огромная тяжесть на груди не давала ему вздохнуть и говорить в полную силу.
Через пару часов после моего отлета, когда я уже сидел на дереве и смешил народ, на аэродром был совершен налет.
— Одной бомбой… Всех разом. Сомина опознали по часам. Карпова — по золотому зубу. От остальных только фрагменты тел. Нет больше твоей группы, Сева. Нет.
Эта новость, как удар пыльным мешком, ошарашила меня. Нет моих ребят, которых я учил всему, что знал, не жалея сил своих, передавая свой и чужой опыт.
— Иди отдыхай. Никитин приказал перевести тебя обратно в первую эскадрилью. Ты пока числишься за нами, но думаю, что это ненадолго. Так что готовься, на днях тебя переведут обратно в полк Запашного.
— Ясно, товарищ майор. Разрешите идти?
— Идите.
Новость была действительно шокирующая, я не обратил внимания даже на то, что у Смолина две шпалы; это означало, что приказ о присвоении новых званий уже пришел в полк.
Ребята из первой эскадрильи встретили меня молча.
— Будешь? — спросил комэск, тряхнув зеленоватой бутылкой с мутным содержимым. Не нужно быть прорицателем, чтобы понять, что там самогон.
— Я не пью, вы же знаете. — К горлу подкатил комок и в глазах запершило.
Холодная, дурно пахнущая жидкость камнем ухнула в желудок.
— Закуси, — протянул мне капитан кусок хлеба с тушенкой.
Механически жуя, я тупо смотрел на бревенчатую стену землянки.
— Мы тебе, Сев, тут постелили, ложись. Утро вечера мудренее, — сказал штурман эскадрильи, старший лейтенант Ольхов.
Я направился к лежанке, но заметил блеск гитарных струн.
— Вань, я возьму? — спросил старшину Гатина.
— Конечно, чего спрашиваешь? — ответил он мне.
Скинув сапоги, я лег на свою полку, покрытую матрасом и простыней, и, на миг прижав к груди гитару, сделал перебор.
После «За того парня» я спел «Он не вернулся из боя», «Огромное небо». По щекам текли слезы, но я не обращал на них внимания.
Чьи-то руки легли на мои пальцы, прерывая песню.
— Хватит, Сева. Их уже не вернешь, — тихо сказал Никитин, забирая у меня гитару.
Я услышал, как тренькнули струны, когда он ее передал кому-то.
