Миша спит, утомленный, осунувшийся, с раздутой синей рукой. Я лежу рядом без сна, беспомощная как рыба на песке, и пытаюсь дышать сквозь дыру в груди. Утром вернулись в госпиталь на такси. Пришел врач, еще раз осмотрел руку, анализы и сказал, чтобы я перестала плакать. Нас отправляют в центральный госпиталь в Сураттани на скорой помощи, потому что в местных клиниках острова нет отделения по крови, нам тут не помогут, а госпитализация нужна срочно.
Всю дорогу я несу Мише какую-то чушь, только чтобы не молчать. Он затих и смотрит со страхом. Замечая его взгляд, отвожу глаза в сторону удаляющегося острова и впервые вижу не рай, а равнодушный кусок чужой земли.
Когда скорая, выехав с парома, включает сирену и несется по встречке, он цепляется за мою руку: «Мам, я что – умираю?».
Нас везут в районный госпиталь, отправляют в приемное отделение, где мы смешиваемся с толпой больных. Еще подумала тогда: вот он, мой кошмар. Но нет… Долго оформляют, ведут по коридорам, в общую палату. Где оказалось, что кошмар-то весь впереди.
Мы стоим посреди огромного зала, коек на семьдесят. На них дети всех возрастов. Вокруг люди с горшками, с едой; все липкие от пота. Никаких вентиляторов и кондиционеров. Я мычу про отдельную палату, но – нет, отказ. Все палаты – вон там по коридору. Это слишком далеко в нашем случае. Если у Миши случится даже маленькое кровотечение из носа, до нас не успеют добежать. Нельзя. И вообще, воскресенье, врач будет завтра, с ним все решите.
Положили на койку четко посреди зала. Вокруг сразу выросла толпа любопытных людей, которая бесцеремонно разглядывает нас. Миша ревет и просит уехать домой. Я, позабыв приличия, ору на тайцев русским матом, чтоб шли к чертям.
Ночь провела на бетонном полу, расстелив полотенце рядом с его кроватью. Вокруг что-то шевелится, крысы или тараканы. Кто-то кашляет и переступает через меня. Не важно. Дети плачут, взрослые молчат, молятся. Молюсь и я. О сне. Сон не идет ко мне вторую ночь, а он так нужен. Не слышать, не знать всего этого. Забыться. Не знать.
Дыра в груди достигла размеров Вселенной. И каждый вдох оглушает пустым свистом. В лёгкие не доходит…
Утром пришла женщина-врач. Ее английский и мой никак не стыкуется, общаемся жестами. Снова берут кровь, показатели те же. Вена на второй руке тоже начала опухать. Кожа у Миши от малейшего нажатия пальцем покрывается синяками. Он весь в мелкую точку. Я переворачиваю его все время с бока на бок. Спрашивают: чем и когда болел, как носила, рожала? Были ли в роду болевшие раком, или болезнями крови?…
Единственное, убедила положить нас из центра зала на ту койку, что пустовала в самом конце. Там рядом виднеется стеклянная комната, за которой мерещится некий покой и прохлада. И никто не ходит. На удивление, нам разрешили. Когда перенесли вещи, я смотрю на эту комнату и действительно вижу за стеклянными стенами покой. А еще – лежащих в белых стерильных кроватях детей. Они в шапочках, в марлевых повязках и все как один – с огромными темными глазами на фоне белых больничных стен…
Связь по Скайпу отвратительная, да и я толком не могу ничего сказать, просто плачу в трубку. Так и плачем: я на одном конце, мой отец беззвучно – на другом. Он взывает – возвращайтесь в Россию, тут разберемся. А нам даже не на что. Я стараюсь не думать, как будем расплачиваться, когда все закончится. Трудно ему быть моим отцом.
Тем временем, на острове, ангел-хранитель Татьяна, которая всегда появляется в моей жизни в самый трудный момент, собирает нам денег. Потом я узнала, что благодаря ее набату, совершенно незнакомые люди отозвались и помогали нам просто так, ни за что: кто-то шел в церковь и ставил свечки. Многие, зная нас по “службе доставки”, привозили денег мужу, пополняли ему Скайп, мне – мобильный телефон. Соседи приходили помогать ему с маленьким Иваном. Коллектив и родители Мишиного детского сада, собрали для нас денег. Руководители вернули часть оплаты, которую мы не успели «выходить». Это было против контракта, но очень по-человечьи. Ну и конечно, родня стала переводить денег. Нам был ценен каждый бат.
А я тем временем пытаюсь понять докторов. И их ужасный английский. Диагноз тромбоцитопения. Все, что я накопала – вторичный и явный признак не очень хороших болезней. Причину надо искать.
Нам все же дали платную палату. Туда постоянно, днём и ночью, без стука приходят какие-то люди, практиканты. Им всем что-то надо от нас. Я чувствую себя подопытной мартышкой и хочу убивать. Каждый день рано утром берут кровь. Миша кричит, не дается, все руки зияют дырами. Нам с медсестрами приходится связывать его простынями, и держать. Он бьется как безумный, а я шепчу на ухо, кричу ему, умоляю – просто дать им сделать скорее это. Обещаю, что теперь нас обязательно выпустят. И он сдается, с огромной верой заглядывая мне в глаза…
По ночам, когда сын засыпает, даю волю слезам, они текут, не кончаясь. А что мне еще делать? Сон ко мне так и не идет.
