Дышу. Делаю селфи, картинка смазана. Еще одно, и еще. Растягиваю губы в улыбку. Как подтверждение миру, и себе, что я есть. Я жива. Буду жить долго и счастливо.
Помогает, вроде… Еще немного, совсем чуть-чуть давит в груди, но что за фигня? Теперь уже больно не за себя, за него. За этого круглолицего, мокрого, чуть перебравшего тайца. Ведь он здесь ни при чем. И кто-то его ждет дома… Господи, пусть он дойдет домой, и все будет в порядке, чего я накинулась на человека?
Отлепляю от купальника руку. Машу ею детям.
– Эй, вы! Соленые селедки! Хотите спрайту?
Что кричат – не слышно. Читаю ответ по всплескам: да, гребем!
Невинный таец в страшных штанах теряет к моей персоне интерес. Его внимание вдруг поглощает прибой. Он сидит лицом к нему, по пояс в воде. Погружает ладони в пену, поднимает их и шлепает по ней со всей дури. Капли плюхаются на его лицо. А он мычит и воет, будто впервые видит их…
Я кладу вещи в пляжную сумку. Мальчишки подбегают, вкручиваются вдвоем в одно полотенце и становятся двухголовым махровым существом.
– Там, короче, это, мам…
– Мы видели.
– Я-я! Эм-м…
– Полосатую длинную рыбину!
– Да бли-ин!!! Это я-я-я… хотел сказать первый…
– Так и говорил бы, чего… экаешь-бекаешь?
И что-то там еще спорное, важное. Махровое, любимое мое чудище упивается спрайтом и вопит в два горла о внеземной морской жизни. Шевелит губами, ушами и ногами. И само похоже на веселого марсианского спрута. Я на секунду любуюсь им, не вникая в слова. И вспоминаю все…
– Так, дети. Быстренько. Допиваем, высыхаем и поехали. Домой хочу.
Пока они моют ведерки и формочки от песка, натягиваю платье на мокрый купальник, на песочные ноги – шлепки. Все чешется, но мне плевать.
Домой… Оборачиваюсь напоследок: «Вот тебе!». Показываю мысленно средний палец. Но это я не ему. Это я своей памяти.
Вижу, как он барахтается по пояс в море. Рядом с ним уже откуда-то взялся второй таец, помоложе. Вот помогает тому встать и выводит из моря в обнимку. Прибой цепляется за трико-штанину и приподнимает ее на левой ноге. Там, под ней, что-то тонкое, будто подламывает хромого, и он падает в воду. Качаю осуждающе головой: люди, как же вы задолбали бухать…
Молодой таец улыбается мне и хватает его за пояс, тащит через топи песка на себе. Море облизывает уже обе безвольные ноги в растянутых штанах. И очерчивает тонкие струнки в мокрых полосках ткани… Ноги – протезы, мужчины, который впервые после долгих больниц, коек сам дошел до моря. И блаженно рад ему.
Я смотрю на них, тоже оседаю в песок. Мне так сейчас стыдно: перед ним, перед собой. Слезы текут по щекам и рукам. Плачу. Оттого что я – человек, оттого, что мне бывает больно. Оттого, что тоже делаю больно другим, часто. Сильно. И никуда не деться. Плачу, что я – машина рефлексов, жертва своей памяти, генетики, биохимии, воспитания, опыта и привычек ума. И это навсегда, до самой смерти: чувствовать, стыдиться, причинять боль, изнывать от боли… Прощать.
Прости меня, человек в штанах. За то, что тоже была твоим кошмаром. Что ты был кошмаром для своих детей… Господи, давай только, ты больше не вернешься, а? Пусть тебе там будет хорошо. А нам больше не придется бежать от тебя.
Стряхиваю песок с ног, с рук, с волос, перевожу взгляд в море. Море, скажи, как вышло, что все случилось именно так? Как наши сердца и тела раскурочило твоим прибоем в мясо?
Пока везу детей на байке домой, распутываю в памяти бесконечное кружево твоего замысла. В какой точке мы свернули именно в эту сторону?
И был ли вообще хоть какой-то выбор?
– Не-а. Без выбора.
Командир подносит белую чашку к губам.
– Ни хрена не улетим.
Отхлебывает.
– Эта падла нам сейчас все запорет.
Он поворачивает красивое лицо в сторону бокового окна нашего Эйрбаса. Там, за окном, развалилась на полосе "та самая падла". Туман. Ни черта не видно.
– Через часик развеется, Дим. Пей кофе… Ждем…
Второй пилот, медленно, как снежный барс, поворачивается. Вытягивает мягкую лапу и берет с подноса на моих руках свою чашку. Поднимает кошачьи глаза, прищуривает их.
– Вон, Маринке, гляди как домой надо. Ждут ее там видно… А?… Значит, раздует.
Киваю в ответ. Я раздую. Мне сейчас ветром стать и развеять этот ваш "Пулково" – как два пальца об асфальт.
– Ребятки… мальчики, – мурлычу пилотам, – давайте полетим уже, а? Мы тут третий час сидим. Что там надо, чтобы выпустили? Ветер? Ураган? Смерч? Я могу, не вопросы… Пальцем лишь ткните – куда дуть.
– Будешь дуть? – ржут.
– Буду! Мы всем экипажем, вчетвером с девчонками как побежим и…
– На ваших-то каблучонках?!..
– Да пофигу, Жень! Побежим! Как антилопы гну на водопой. По этой, мать ее вашу, полосе… И дунем – куда скажете. Хоть в левое крыло… Хоть в правое. Хоть в зад… Спать охота… Полетели-а?
Ржут, аж трясутся. Кофе в их чашках подпрыгивает, булькает вулканом, сейчас вскипит.
