– Это я люблю! Три, два, раз – ложимся на матрас – улыбается белозубо она, и уплывает в салон.
Вот и я люблю. Свою работу. Если не по любви работать, то как ещё в таких условиях выжить? Без любви тут не выживешь. Хоть душу дьяволу продавай…
По правде говоря, мы давно ее продали. И научились раздувать туман. Если уж нас где-то сильно ждут, мы могём лететь самолетку против ветру. Могем, да! Всем метеосводкам назло.
Когда стюардессу принимают в стюардессы, ее первым делом отправляют на ВЛЭК. Там каждый врач заглядывает, я извиняюсь, ей во все места с вопросом: “Ждет ли вас кто-то дома? А тут? А здесь?… Точно ждут?". И берут в небо только когда из всех этих мест доносится – твердое “да”!
Я ВЛЭК прошла аж только с пятого раза. Никто меня нигде не ждал в те времена особо. Но я – упорная, меня ждала моя карма.
И я справилась, прошла. Взяли. Теперь на земле меня ждут как минимум четверо. Четверо самых дорогих мне людей. И карма… Значит, я могу вращать Землю, как танцовщица на шаре. Хоть вправо. Хоть влево. Вбок и поперек. Значит, долетим.
И впрямь, сгинул туман. Выехали, покатились. Пристегнули, взлетели, выдохнули. Плечи вниз. Пятьдесят минут – это прорва времени. А уж накормить, напоить, ублажить сто двадцать людей, которые…
Которые были готовы распять нас буквально час назад, прямо сейчас – в моменты свободного падения в небесную яму на ухабистой питерской трассе, – крестятся. Молятся – кому?
Нам. Подмигиваю Олеське: Эгей, смотри!
– Мы теперь в фаворе. Наслаждайся властью, дорогая…
Держатся за наши улыбки взглядами, и плевать на выплеснутый случайно на их колени кофе. Олеська улыбается, подпрыгивает с кофейником над испуганным лысоватым мужчиной в костюме. Меткой струей направляет сверху ему в чашку напиток. Гогочет как Булгаковская Гелла, натертая волшебным зельем.
– Девушка! Что ж это, Господи?… – вопрошает он снизу.
– В кабине вообще есть кто-то? Вы смотрели?..
– Да-да! – икает кто-то справа. – Вы бы проверили.
Олеська всем – ласково:
– Круассанчик будете? С джемом?
– Ну не знаю…
– Узнаю родной Аэрофлот! Как всегда все.
– Господи, да что за старье, а не самолеты! Так колбасит! Люфтганза бы…
– Как вы здесь работаете, это ж страх-то какой!
– Господи, Господи, Господи, – Олеська сваливает пустые стаканы в мусорку. Сердится.
– Почему они так часто о нем говорят?
Смотрю на нее, жую круассан. Ей неймется, пусть выговорится.
– Будто у нас есть связь с Богом, скажи, разве есть? Чего они, ну?
– Как чего? Ты ж вон пилотку сняла…
– Ии…??
– Нимб над головой торчит! Светится… Вот и молятся на тебя. Вдруг словечко замолвишь за них там… Садись уже. Полоса под нами…
Смотрит на меня секунды три. Опять хохочет, сверкая белыми зубами. Долетим. Такие зубы-об асфальт? Да ну нет.
Полоса шаркает об тугие шасси, и самолётка, прижав крылья к хвосту, несётся по мокрому асфальту.
-”Прискакали гляжу-пред очами не райское что-то. Неродящий пустырь и сплошное ничто-беспредел”, – запеваю я, открывая самолетную дверь в мир.
Оттуда мне с трапа смеётся техник в оранжевом комбинезоне с рацией в руке.
– Да какое там "ничто"? – Это ж вон, Шереметьево наше родное, – показывает широкой рукой размеры нашего родного Шереметьево, – просто в дожде все… Разгружаем!..
– Маринка, эй! Ау! Ты здесь?! – второй пилот спустя двадцать минут трясет за плечо и снимает с полки мой чемодан в опустевшем чреве самолета.
Что? Где? Кто? Ноги – каменные, веки до земли.
Кто я?
Я – истукан с острова Пасхи. Не пойму, чего там ученые голову ломают насчет их загадок. Это ж первые статуи стюардесс после рейса "Москва-Питер-Москва". Без рук, без ног, без имен… Одни глаза.
– Эй! Не спи, слышь?! Тебя довезти? До парковки?… Дома Мишка ждет…
Киваю: му-у.
– Господи, ну как поедешь-то? Глазища как блюдца! Кофе хочешь? С сахаром? А?… Делаю?
– Му-у…
Делает. Черный, как ночное небо. Как жизнь моя – горький, вкуснющий кофе.
Пью.
Еду. Мчу. Меня ждут.
Врубаю на всю магнитолу, окна настежь, голову – в окно, ору под Высоцкого, чтоб не уснуть.
Меня ждут. Сегодня дома. Завтра в Краснодаре. Во вторник в Нью-Йорке. Раз ждут, значит, я там буду.
Значит, долетим.
Вопрос в другом: Насколько меня хватит?…
“Куда бы мы ни поехали, мы повсюду берем с собой себя”.
Не такой уж ты и мудрый, мудрец. Или в твое время не было самолетов. Любая стюардесса знает, видела, проживала: в разных местах мы разные. Да и как иначе? Меняется химия тела, мы пьем другую по составу воду, едим другую пищу, дышим новым воздухом. Вливаемся в иное коллективное поле, зачастую там иная религия, отличная от нашей. Другая культура, история, язык. Отсюда новые мысли, чувства, действия… Как быть с этим всем, дорогой мудрец?..
