Я, Хуан де Пареха полностью

Наконец прибыли в Барселону. Там мы пересели на большой красивый галеон из флотилии знаменитого маркиза. Мастер осунулся и откровенно страшился предстоящего плаванья. А оно, хоть и длинное, прошло на редкость удачно, почти без качки, хотя дон Диего на всякий случай ничего не ел — разве что сухую корку хлеба с вином.

Сойдя на берег в Генуе, мы не пошли искать таверну, чтобы устроиться на ночлег. Первым делом, прямо с вещами, мы отправились в церковь: вознести хвалу Господу за счастливый исход нашего путешествия. Мне кажется, что после этих испытаний Мастер навсегда причислил море к творениям дьявола.

Таверну мы в конце концов нашли — скромную, но чистенькую. Мастер дал мне понять, что в Италии я буду спать на тюфяке в той же комнате, что и он. Я этому обрадовался. Не только потому, что спать в хорошем помещении всегда приятно, но и потому, что тоже не любил одиночества, а рядом с Мастером хорошо — ни одиночества, ни тоски. Мы ведь уже провели вместе много часов и умели просто молчать, не будучи друг другу в тягость.

Я часто ходил на кухню, чтобы приготовить Мастеру еду. Ведь он привык к мясу и хлебу и не был готов питаться — как все итальянцы — макаронами, приправленными разными соусами. В этой стране мяса почти не едят.

Наконец Мастер полностью оправился от болезней и принялся знакомиться со здешним искусством, обходить галереи и магазины, прицениваться, торговаться. Я сопровождал его, держа наготове альбом для эскизов и носовой платок. Дон Диего доверил мне и деньги, причём носил я их не в кошельке, а внутри широкой ленты на поясе.

Итальянские городки, где нам довелось побывать, показались мне грязнее и неприветливее испанских, а народ таким же шумным, как у меня на родине. Повсюду сновали мелкие воришки — одни лазали по карманам, другие просто срезали кошельки с ремешков и перевязей. Увернуться от них в толчее на базарных площадях было непросто, но в моей суме они не находили ничего, кроме угольных палочек да тряпиц для обтирания кистей. Какая досада для воров! Они чертыхались и пучили на меня свои чёрные глазищи. В целом, я считал итальянцев красивыми, но языка их поначалу совсем не понимал и особой приязни к ним не испытывал. Однако со временем, когда мы с Мастером насмотрелись на великое множество картин в галереях и в мастерских разных художников, я проникся восхищением перед итальянским искусством и решил, что этой стране можно простить всё что угодно, потому что она живёт во имя прекрасного.

Потом мы отправились в Рим. Мастер решил ехать на дилижансе^{31}, вместе с другими пассажирами, и мы всю дорогу сидели с ним бок о бок. Сам я старался никогда не заговаривать с Мастером первым, поскольку он терпеть не мог болтунов. Но поездка оказалась довольно длинной, по-испански поговорить ему было не с кем, и он с интересом выслушивал всё, что я думаю об окружающем пейзаже, — благо никто вокруг моих речей не понимал.

— А свет тут совсем иной, чем в Испании, — как-то сказал Мастер, кивнув за окно дилижанса, который медленно катил среди золотых пшеничных полей, где как раз снимали урожай. Там и сям колосья уже увязали в снопы, кое-где синели васильки и алели маки. — Свет здесь словно бы растекается, и он гораздо мягче... как огонь в камине. А в Испании свет очень яркий, жёсткий, слепящий. И тени у нас поэтому куда глубже и резче. Здесь-то они нежные, обволакивают предметы, сглаживают углы.

Тут уж я не сдержался и спросил:

— А на картинах здешних художников эта разница видна?

Мастер кивнул.

— Я её вижу.

— Мастер, в Риме вы тоже будете делать копии известных картин? Как вы делали в Генуе и во Флоренции?

— Обязательно. Я хочу сделать копии Микеланджело и нескольких полотен Рафаэля и Тинторетто.

— А зачем вы это делаете? Для чего нужно копировать чужие картины?

— Во-первых, это заказ короля. Он просил меня сделать копии великих художников. Кроме того, я таким образом учусь. Брать уроки у великих мастеров прошлого — это лучшая наука. Я смотрю, что они делали с цветом, с тенями, с фактурой тканей. Я копирую, и кажется, будто сам художник стоит рядом со мной и направляет мою руку, подсказывает, что и как делать.

Я промолчал. Меня уже давно снедало желание купить холст, краски, кисть и самому попробовать написать картину — здесь, за морем, где меня никто не знает. А теперь не иначе как дьявол уготовил для меня новое, более сильное искушение. Если сам Мастер говорит, что учится, копируя чужие картины, значит, и я могу так учиться? Он ведь не очень-то за мной следит, когда погружен в работу. Так что время и возможность заняться живописью у меня будут.

Но где взять денег на холст и краски? Конечно, временами Мастер давал мне монетку-другую на мои нужды, однако этих денег не хватит — цены-то я знал. И тогда я решился: продал золотой обруч, который носил в ухе, — единственную память о маме, единственную вещь, которой касались её пальцы. По одному этому можно судить, сколь сильно я стремился попробовать себя в живописи.