— Не проговорись сеньоре, Хуанико, — сказал он мне, улыбаясь в усы. — Я обязательно отведаю всего, что она наготовила, но понемножку, чтобы она не подумала, что я изменил своим привычкам. А сейчас я просто не мог удержаться, поскольку голодал столько дней, от самой Генуи.
Удовлетворённо похлопав себя по животу, он взял палитру и свёрнутые в рулон холсты, я же взвалил на плечи купленные в Италии ковры, и мы с ним пошли по улицам Севильи к дому мастера Пачеко. Остальные наши пожитки дон Диего велел доставить на телеге.
Наше появление вызвало суматоху. Все обнимались, целовались и плакали. Пакита уцепилась за меня и не желала отпускать мою руку, Пушок тёрся о ноги.
И вдруг я услышал голос Мастера:
— Где же малышка Игнасия? Где моя Ла-Нинья?
В ответ хозяйка бросилась ему на грудь.
— Диего, Диего... Я даже немоглатебе сообщить... Ты был так далеко... Это случилось месяц назад... и я не...
Он замер, не сводя глаз с её залитого слезами лица.
— Она... наша малышка... её больше нет...
Хозяйка захлёбывалась от рыданий.
Мастер прижимал её к себе, поглаживая дрожащие плечи. Все молчали. Лицо дона Диего кривилось в мучительном недоумении, словно у глухого, который силится, но не может понять, что ему говорят.
И тут защебетала Пакита:
— Я тоже болела, Хуанико. И я, и Ла-Нинья. Но она не выздоровела. Она сейчас на небесах.
Я посадил Пакиту себе на плечо. Лёгонькая, точно пёрышко, — я совсем не чувствовал её веса. Как же пусто было моему другому плечу... Ведь я всегда носил обеих девочек сразу...
Мы молча разошлись по комнатам. Потеря Ла-Ниньи непоправимо омрачила радость встречи с семьей. Наши сердца окаменели от горя.
Мастер даже не думал ехать в Мадрид. Его переполняла скорбь, и он каждый день ходил на кладбище, к маленькой могилке.
А у меня прибавилась ещё одна печаль. Я узнал, что, пока мы странствовали по Италии, Бог прибрал и брата Исидро, моего спасителя, доброго монаха-францисканца.
Но однажды Мастер получил письмо от короля. Пришло время возвращаться ко двору. Мы принялись паковать вещи.
Из Севильи выезжали в дождь. Путь наш лежал на север, домой.
Шли годы. Мастер писал многих придворных и вельмож, но чаще всего занимался портретами короля Филиппа IV и его семьи, а также Первого министра, могущественного герцога Оливареса. Этот излишне жизнерадостный, громогласный и вульгарный толстяк мне не очень-то нравился, однако его преданность Мастеру примиряла меня с его манерами и выходками. Никогда, даже на королевских банкетах, герцог Оливарес не упускал случая отозваться о придворном художнике в самых восторженных тонах. Тем не менее — положа руку на сердце — я его всё равно недолюбливал. Конечно, рабу негоже рассуждать о господах, но я часто думал: насколько же мой хозяин, совсем не титулованный, не голубых кровей человек, достойнее этого потного, сопящего и вечно нетрезвого герцога, несмотря на все его регалии и титулы (на самом деле он назывался даже граф-герцог!). Дон Диего всегда вёл себя учтиво и благородно, как настоящий рыцарь.
Король Филипп IV был человек тихий и разговаривать не любил.
Отчасти это объяснялось тем, что ему мешал врождённый и довольно серьезный недостаток. Дело в том, что от своих предков — а в нём текла кровь австрийских королей Габсбургов — он унаследовал не только высокий округлый лоб, золотистые волосы и голубые глаза, но и удлинённый, очень тяжёлый подбородок.
Именно из-за своеобразного строения нижней челюсти у него плохо смыкались зубы, поэтому он заметно шепелявил и пришепётывал. Кроме того, годы, проведённые на престоле, научили короля — кстати, робкого от природы, — избегать доверительных отношений и человеческих привязанностей, потому что для монарха они могут быть смертельно опасны. Так что его дружба с Мастером возникла не в одночасье.
Когда король позировал, я почти всегда находился в мастерской. Должно быть, он воспринимал меня как безмолвную тень и обращал на эту тень меньше внимания, чем на свою собаку, которую он часто подзывал в паузы во время сеанса: теребил и поглаживал длинные шелковистые уши, чесал шею, а во влажных глазах собаки читалось абсолютное обожание. Не думаю, что, помимо этого существа, хоть одна живая душа смотрела на него с такой преданностью — и это при всём почитании, которое придворные и подданные оказывали королю всякую минуту.